Моника считала его некрасивым, каким и должен быть мужчина, сильным, серьезным, никогда не выпивающим слишком много, никогда не бьющим ее, глядящим не дольше секунды на других девушек из редких лачуг, рассеянных в джунглях… И богатым, потому что маиса всегда было вдосталь. Чтобы он не перестал любить ее, Моника подсыпала в его текилу щепотки белого порошка, приготовленного доньей Лус. Эффективное средство! Когда спадала жара, Харрис раздевал ее (это было недолго, она носила лишь легкую юбку и блузку), чтобы сделать набросок углем, который он быстро ломал, сердился и бросал в «библиотеку сволочных историй». И делал два шага к обнаженной девушке с янтарным телом, стоящей перед амбразурой окна, выходящего на еще раскаленные горы. Еще более уродливый в эти мгновения, этот белый мужчина, смеющийся и грозный, с мордой печального хищника. Девушки из Сан-Бласа рассказывали, что все мужчины таковы, но местные не умеют рисовать, что должно иметь тайное значение. Было ли это призывом к силе или к нежности? К радости? Моника спросила донью Лус, и та, с высоты своего шестидесятилетнего опыта, вынесла непонятное, но благожелательное суждение: «Твой мужчина – artista, доченька». «Что такое artista, донья Лус, madrecita, матушка?» «Я знаю много тайн, доченька, но этой не знаю. Artistas безбожники, но они не плохие, не такие плохие, как прочие гринго, да простит им Господь!»
Харрис обнимал и ласкал Монику, как не умеют местные мужчины: должно быть, это тоже обычай их страны, приятный обычай, и следовать ему не грех, потому что, Пресвятая Дева, Царица Небесная, Озерная Богородица, ты видишь, что я люблю его, и он – мой мужчина! Он медленно и страстно укладывал ее на жесткую циновку. Когда они любили друг друга, в комнату порой забредала курица или горделивый индюк Начо, круглые коралловые глаза которого смущали Монику. Моника, превозмогая охвативший ее благословенный огонь, вскрикивала: «Начо! Начо! Бесстыдник! Уходи!» Старый пройдоха Начо с фиолетовым жабо удалялся с презрительным достоинством, как будто ничего не понимая; но затем тайком возвращался… И когда Моника снова выходила во двор, Начо крутился перед ней, изображая что-то вроде танцевальных па… «Ах, ты красивый, Начо, ты красивый…», – шептала Моника, все еще улыбаясь… Харрис заплатил родителям Моники цену хорошей лошади; он устроил памятную фиесту, которую освещали две сотни петард и десяток бутылок виски; пришел сам кюре Сан-Бласа, дон Макловио.
…На самом деле Харрис не был художником; даже учитывая то, что художники склонны к мистификации. Он рисовал, как школьник, ради удовольствия запечатлеть женские формы, линии пейзажа, чувствовал себя униженным, обнаруживая несходство, с удовольствием уничтожал свои рисунки и рисовал, чтобы уничтожить их: так и земля, она создает растения, животных, уничтожает их и начинает заново, не правда ли? Он рисовал слегка пьяным, уничтожал трезвым, в отчаянии сознавая свою бесталанность. Он охотился на зайцев, перепелов, диких уток; если выпадала удача, он убивал игуану, большую курносую ярко-зеленую ящерицу; приготовленная Моникой с огненными приправами, она служила праздничным обедом. «В моей стране, – объяснял Харрис Монике, – есть люди, которые никогда не видели, как заяц прячется под камень, понимаешь?» «Бедняги!» – говорила Моника с глазами, сияющими от удовольствия, оттого, что он говорил с ней. «Они покупают потрошенных зайцев в больших магазинах, где их продают сотнями…» «Сотнями! – недоверчиво повторяла Моника. – Такие большие магазины!» «А люди там почти все сволочи!» – заключал Харрис с непонятной усмешкой.
Харрис подобно индейцу вооружался мачете и, надев сандалии с прочными подошвами из старых шин, горными тропками отправлялся на плантацию. Он шел мимо золотого рудника, округлой лысой возвышенности, на которой высился одинокий кактус-канделябр, столетний или еще более старый, его шестиметровый фаллический ствол отливал серебристым и темно-зеленым. Тебя питают золотые жилы, candelero! Но на это жить нелегко, ты, как и все, хочешь воды, несчастный! Бродячие золотоискатели пытались свалить дерево, чтобы покопаться в его корнях, но отказались от этой затеи, оставив его искривленным в основании ствола. Золотой рудник! Рудник мечтаний! Подорвав скалу, промыв песок, землю, что еще, можно, пожалуй, найти достаточно золотых зерен, чтобы купить двадцать ящиков скотча, да, кабальеро! Или напасть на золотую жилу, которая смеется над нами где-нибудь в двадцати сантиметрах над тропинкой! Точно с тем же успехом можно заказать в Мехико лотерейные билеты, предварительно посоветовавшись с доньей Лус, какие номера предпочесть, и в итоге выбрать их самому, потому что у выигравших не всегда оказываются нужные номера, тут дело в судьбе, а не в деньгах, в этом донья Лус, несомненно, права – и это позволяет проигравшим быть одновременно везунчиками.
