Один или два раза в год американские туристки, приезжавшие на мощных машинах, заходили в его лавочку и спрашивали кока-колу, отказываясь пить из стаканов, вымытых в чистой воде из скважины, используя забавные бумажные стаканчики. Блондинки, высокомерные, как их ухоженные собачки, недоверчиво обнюхивавшие наших полукойотов, которые так остро чуют опасность! Тогда дон Гамелиндо поднимал цены в четыре раза, они фотографировали церковь, голых детей, вид на озеро… Их зады неприлично обтягивали слаксы, так что деревенские старики задавались вопросом, стоит ли пускать в церковь этих женщин, одетых мужчинами, и какой-нибудь мудрец после спора выносил решение (благоприятное, потому что речь шла о деньгах), заявив, что «если Дьявол заставил этих кобыл надеть штаны, он их поджарит на том свете». (Но им не показывали образ святого Якова-меченосца на коне, который не терпит неуважения и может наслать на красные штаны сухотку или оспу…) Как отличается от них эта женщина в сандалиях, короткой черной юбке, белой блузке, широкополой индейской шляпе с ее мускулистыми руками и прямой посадкой головы, еще молодая и уже постаревшая, с суровыми и спокойными чертами лица! Дон Гамелиндо сказал себе, что она, конечно, не верит в Бога (да простит Он ей!), что у нее немного денег и что она знала многих мужчин, но не испорчена: есть такие женщины, похожие на лошадей, которые в дороге покрываются потом и пеной, но выходят из озера чисто вымытыми, с благородными фигурами, так сверкающими на солнце, что можно гордиться ими, и самим собой.
Вьючные животные взбирались по узкой изумрудно-зеленой дороге. Она, казалось, терялась в лабиринте растений. Высокие, прямые кактусы стеной возвышались по сторонам, пронизанные светом и воздухом, ощетинившиеся во все стороны острыми колючками… Они служили живой изгородью. Каменистая земля была красноватого цвета. Впереди ждал не лабиринт, а сельская местность, то есть пустыня, окруженная вдали голыми вершинами, испещренными золотистыми трещинами. По краю дороги высились покосившиеся кресты. Дон Гамелиндо пояснил:
– Наши мертвые. Все молодые люди. Маленькая пулька – и ты покойник… Нужно, чтобы молодость прошла, verdad?
Могилы занимали мало места в сияющей ясности утра. Слева точно ртуть блестело озеро.
«Разве в вашей стране не так, сеньорита?» – спросил дон Гамелиндо, который, несмотря на тучность, ловко держался в седле и едва помнил свою молодость, когда прятался вечерами за этими камнями, чтобы свести семейные счеты с Менендесами… Он стрелял лучше них, только натощак, а они напивались, прежде чем отправиться на дело, утверждая, что алкоголь обостряет зрение… Это было ошибкой. «Да простит им Бог!» Могилы трех Менендесов, Фелипе, Бласа и Транкилино, давно исчезли, и сама память об этих вероломных схватках воскресными вечерами у остепенившегося победителя обезличилась, стала одной из многих мужских историй об убийствах… Сегодня люди стали трусами, написано слишком много законов, в газетах сообщают о каждой драке, потому что журналисты – сукины дети! – должны зарабатывать на кусок маисовой лепешки с зеленой фасолью… Дон Гамелиндо ехал верхом, бодрый, и не желающий стареть в стареющем мире… В какой-нибудь далекой стране, говорил он себе, ради такой женщины, как эта – только помоложе! – можно оставить на обочине дороги несколько черепов… Такие размышления заставили его любезно повернуться к спутнице.
– В моей стране, – ответила Дарья, – была война. И если бы в моей стране у обочины дорог ставили кресты в память обо всех убитых, они протянулись бы через целый континент, до горизонта, до полюса… Подумав об этом, Дарья улыбнулась, ибо радость от поездки по горам, на солнце пересиливала все, – и очищала.
Дон Гамелиндо тихо щелкнул языком, подгоняя лошадь.
– Да, – сказал он. – Война евреев с нацистами. Война – это святотатство. Господь хранит нас от войн и революций, не так ли, сеньорита?
К счастью, лошадь Дарьи слегка вырвалась вперед, и она не смогла ответить.
Горы раскалялись от зноя, озеро пылало как чан с расплавленным металлом. Они ехали в монотонности огня, не разговаривая, не думая, не мечтая, чувствуя лишь, что небо пылает словно костер. Показался зеленый оазис плантации. Она въехали в тень каменной изгороди. Увидели мужчину в белом, стоящего под большими деревьями с гладкими стволами, почти без листьев, но с белыми цветами. Мужчина, держа руки в карманах, наблюдал за работой двух копавших землю полуголых индейцев. В памяти Дарьи всплыли образы из детских книжек или, возможно, пропагандистских учебников: «Плантатор и его рабы…» Плантатор обернулся к приезжим. Поприветствовал их взмахом руки. Широкополая шляпа из пальмовых волокон затеняла его лицо. Только в трех шагах узнали они друг друга, Саша и Дарья, и первый их взгляд был так исполнен тревогой, что им пришлось скрыть радость от встречи, заставить себя улыбнуться и пожать руки, как если бы они расстались только вчера. Присутствие дона Гамелиндо не только не смутило их, а, напротив, помогло овладеть собой.
