– Зачем говорить, Дашенька?
– Никого, – умиротворенно ответил Бруно Баттисти. – Мы одни. Как скалы. Надо ждать.
«Чего ждут скалы?» – подумала Дарья.
– Ты скучаешь, – сказал ей Бруно. – Хочешь, сыграем партию в шахматы? Вероятно, завтра приедет Харрис.
Харрис приезжал два или три раза в неделю. Этот молодой американец жил в еще более полном одиночестве, чем они, в добром часе пути от плантации, в самой чаще, в большой лачуге, окруженной суровыми блестящими агавами. «Как можно дальше от двуногих», – говорил он. Философски настроенный, как правило, неразговорчивый, Харрис пояснял: «Чтобы изменить свою судьбу, человеку нужно только одно изобретение – виски». Это давало повод к многочисленным, порой глубокомысленным комментариям, вспоминалось, что древние варварские цивилизации, в этой стране такие близкие к современности, делали алкогольные напитки из забродившего сока агавы. «Виски-скотч, во всяком случае, лучше, – утверждал Харрис, – но если это единственное свидетельство превосходства белого человека, то оно не слишком убедительно»… Харрис был осторожным пьяницей, он никогда не терял самоконтроля; но когда он не «подзаряжался», то являл собой обыкновенного высокого малого с темно-рыжими волосами, поникшего грубияна, зачастую мрачного, позевывающего и покусывающего ногти.
В прошлом моряк, он относился к океану с горечью давней преданной любви. «Большая жидкая пустыня. Самое, что есть бесчеловечного в мире, кроме заводов. Все корабли – плавучие тюрьмы или бордели. Или плавучие крепости со стадом бедолаг… А плавать нелегко!» Последнее, казалось, вызывало у него злое сожаление. Войну он провел на островах Тихого океана, «достойно», но почему оказался здесь, награжденный, или разыскиваемый полицией, он никогда не рассказывал. «Море и война, две большие гадости…» Легко было представить его, с суровым мясистым лицом, круглыми сильными плечами, циничной гримасой, безразличным взглядом, в бандитских барах, решительного, как самые плохие ребята, по-особому, в их стиле, элегантного, одетого, как и они, в полосатый костюм, – а затем дробящего щебень на каторге. Впрочем, все это было лишь игрой воображения, единственный способ узнать о заурядности или приключениях его прошлой жизни – сыграть в орел или решку… Он читал только самые жестокие полицейские романы, там, где много убивают, где в конце повесят соблазнительную героиню, которая на протяжении трех сотен страниц представлялась самой загадочной, самой желанной, самой многообещающей жертвой… На 287 странице ее злодейство не вызывает уже ни малейших сомнений, детектив соглашается поцеловать ее в губы, нежно берет за руки и надевает наручники…
Она пропала, плутовка! И вы тоже, дорогой читатель, ибо только в этот момент вы понимаете, куда уходят корни преступления – в этот очарованный взгляд, в эту нежную плоть… Харрис ликовал при мысли об удовольствии, которое доставит хороший удар каблуком в физиономию детектива или автора, ах, какой он сукин сын, son of a bitch! Закончив чтение, Харрис бросал книгу в кучку иллюстрированных брошюр, каждая из которых предлагала разгадать криминальный ребус в среднем за двадцать пять центов. Его библиотека громоздилась в темном углу; порой туда заглядывали курицы, в поисках чего? Что эти птахи могут найти в куче стольких грязных историй? Харрис наливал себе полный стакан текилы. И звал: «Моника! Моника-а!»
В дверном проеме, между сияющим миром и сумраком жилища, появлялась Моника, красивая порывистая девушка, в длинной сборчатой юбке, закрывающей ноги, с косами, собранными на затылке, полинезийским лицом с широко открытыми горизонтально посаженными карими глазами. Она чистила песком глиняный сосуд. «Que quieres? Чего ты хочешь?» – спрашивала она. Кастильский глагол querer означает одновременно «хотеть» и «любить», двусмысленная семантика, так что мужчина мог ответить: «Te qiero» или «Принеси мне стакан воды», но чаще всего он ничего не отвечал, лишь довольно смотрел на нее и без слов думал нечто вроде: «Ты прекрасное создание, Моника, но, черт возьми! Какая на самом деле разница между тобой и цветами сельвы, похожими на красные половые органы?»
