Марионетка поникла, лицо ее окаменело, бледное, костлявое, печальное и напряженное. «Стреляйте быстрее, – повторил Браун, – через несколько секунд вы уже не сможете выстрелить…» Бруно узнал в нем другие лица. Он опустил револьвер и сел на край кровати, нахмурив брови, тяжело дыша. Каждое слово долго зрело в нем, прежде чем непослушный рот мог произнести его. Он чувствовал себя огромным, бесплотным, вечным, уничтоженным, ничтожным… Звезды падали в океан. Его сознание проваливалось в небытие. Так странно. Чтобы окончательно почувствовать себя мертвым, он закрыл глаза; и неожиданно услышал свой голос, голос из иного мира. Затем решительно открыл глаза. Браун вынул револьвер из его пальцев. Это неважно, я не палач. Последняя гордость – не быть палачом в наше жестокое время! Бруно спросил:
– Вы… из Партии?
– Разумеется, – ответил Браун. – Я действовал согласно приказу, поверьте.
Бруно пожал плечами. Плечи отяжелели, не в силах держать голову. Огонь внутри становился невыносимым, Сердце билось все медленнее, гулко, но редко; между его ударами – последними – разверзалась бездна… Ноэми спала, океан, океан… Он медленно оседал, приоткрыв рот, из которого стекала слюна.
…Действительно тяжелое тело, созданное для долгой, достойной сожаления жизни. Браун слегка подтолкнул его, уложил, разведя в стороны руки, словно уснувшего с открытыми глазами. Браун трясся всем телом. Он взял таблетки и вышел наружу, в наэлектризованную ночь. Затем, тяжело отдуваясь, перенес тяжелое, еще теплое тело на террасу и положил его в свете затухающих зарниц… Затем Браун протер руки одеколоном.
Хотя и раньше, до того, как, подчинившись приказу, стать на короткое время мистером Брауном, он участвовал во многих событиях, способствовал уничтожению многих людей, выполнял немало тягостных поручений, он не был создан для такого рода дел, безумно опасных, как бы совершенны ни были используемые средства. Самая реальная опасность – вызванный перенапряжением нервный срыв; его, так же как и неудачное стечение обстоятельств, не следовало недооценивать. Хотя у Брауна имелся подобный опыт – на других широтах, в частности, в Испании и на Балканах, где условия благоприятствовали, – он с некоторых пор предпочитал не вспоминать об этом, поскольку его деятельность стала соответствовать его естественным склонностям. Слишком поздно раскрыв их в буржуазном мире, он начал ценить комфорт, устоявшиеся привычки, вращение у университетских и литературных кругах, поездки в самые передовые страны мира… Являясь, по легенде гражданином Соединенным Штатов, он постепенно ассимилировался; еще несколько лет тайной работы, и он стал бы настоящим гражданином США, пусть с камнем в душе. Его способности позволяли ему плодотворно трудиться на ниве добычи серьезной, даже научной информации и оказывать глубокое политическое влияние на интеллектуалов-протестантов.
То, что его избрали для выполнения этой миссии, могло привести в случае непредвиденных обстоятельств к серьезной ошибке; он указал на это Островецкому, но добился лишь того, что вышестоящее начальство окончательно и бесповоротно укрепилось в своем решении. Островецкий ответил, что незаменимых людей нет, и продолжил, демонстрируя глубокое знание биографии своего собеседника: «В свое время, уважаемый товарищ, в Софии…» Затем он сразу же перешел к техническим деталям. «Согласно нашей информации, местные условия благоприятствуют вашей миссии… С вами ничего не может и не должно произойти, если вы точно исполните наши предписания… Есть различные варианты… В настоящий момент число людей в нашем распоряжении ограничено…» Это могло быть правдой; а возможно, мистера Брауна (который во время этого разговора еще не являлся таковым) хотели подвергнуть испытанию, чтобы он не слишком американизировался… Островецкий подсчитал путевые расходы. «Мы рассчитываем на вашу преданность, это делает вам честь». Брауну следовало выразить признательность.
Все прошло очень хорошо. Бутылки, спрятанные в озере, были отнесены на кухню и заменили собой другие, вполне невинные. Новые малоизвестные яды, созданные в еще менее известных лабораториях, вызвали бы сомнения у рядовых токсикологов (даже в случае немедленного вскрытия). На установление личности мистера Брауна потребовалось бы месяца два; и если бы в результате расследование привело в настоящему Брауну, находившемуся в тот момент на Гонолулу, тем хуже для него; он был совершенно не в курсе… Следовало ли немедленно завести мотор и скрыться до зари? Браун размышлял лишь мгновение. Это было бы большой оплошностью; да и Островецкий настаивал на том, чтобы сделать (для досье) посмертные фотографии, пусть даже, в случае использования вариантов «А» и «Б», это будут фото из газет. Наконец старик, хотя в душе Браун чувствовал себя помолодевшим, склонился к «решительной» и наиболее благоразумной линии поведения. Это оказалось легче, чем он ожидал, благодаря тому, что нервное напряжение Брауна сменилось расслабленностью, не притупив при этом остроты ума.
