Спал ли он? В лихорадочном состоянии, с внутренностями, скручивающимися от приступа тошноты, чувствуя, как начинает щемить сердце, Бруно тихо позвал: «Ноэми!.. Н’га!..» В соседней комнате Ноэми ответила: «Саша, у меня все в порядке, а у тебя?» «У меня тоже, не волнуйся…» На ощупь он нашел нужные вещи, карманный фонарь, револьвер. На ощупь ворочались в его голове мысли – мохнатые звери с хищными мордами… «Что же, черт возьми, происходит?» И однако, он не был пьян! Пошатываясь, он вышел. Зарницы прорезали ночь. Привет, кометы! Падайте, кометы! Бруно приложил такие силы, чтобы прийти в себя, что мышцы его лица свело болью. Зарница высветила бугенвиллии, покрытые беловатой массой, и он понял, что его только что стошнило. Он волочил ноги по прохладному каменному полу. «В чем ошибка?» Сердце надрывно билось в груди, дыхание перехватывало, это причиняло ему страдания до самой глубины зрачков, до того места, где находится подлинный глаз, видящий в черноте зрачка, как он видит, не ошибаясь? «Шах королеве, шах и мат! Быть суровым, никогда не отрекаться, верить, верить-знать! Хотеть! Все изменится… Этот больной и безумный мир…» Ему стало легче. Это оттого, что меня стошнило, возможно, я спасен. Эти вечные зарницы… Мне нужно какое-нибудь средство для очистки организма, но его нет… Внезапно он понял: это необратимо, как появление мерцающего озера на месте неба, когда перевернется мир. Вены на руках вздулись.
Он толчком плеча открыл дверь комнаты Дарьи. Хорошо, что двери трухлявые! Вошел, светя фонариком. «Ты помнишь Феодосию?» Темно-русые с проседью волосы рассыпались вокруг изможденного лица, в круге электрического света Дарья улыбалась судорожной улыбкой. Насчет этой улыбки ошибиться было невозможно! «Дарья, ты умерла?» «Да, Саша, я умерла…» Она была холодна. Бруно взял ее за руку, рука выскользнула, уже скованная смертным окоченением. Неверными пальцами Бруно поднял веко, увидел неподвижный глаз, пожелтевший белок прорезали темные жилки. Веко медленно опустилось само. Голубоватый отблеск скользнул по лбу Дарьи… Обессилевший Бруно на какое-то время присел, свесив голову, опустив руки, продолжавшие сжимать револьвер и фонарик, который отбрасывал круг света на его ноги. В центре этого круга ползла какая-то козявка. – Возможно, он задремал или потерял сознание. Возвратившись из небытия, Бруно вновь осветил застывшее лицо Дарьи. Никакой надежды… Он сплюнул в круг света зеленоватой слюной, поднялся, вышел. Зарницы удалялись, их едва можно было различить на горизонте. Иллюзия! Они были повсюду, играли друг с другом, заставляли трепетать золотые зерна звезд – песнь вечности. Остается лишь эта песнь. Ни ошибки, ни сомнения, только одно трепещущее сознание, которое скоро угаснет, растворится среди вспышек, звезд, мрака… – Бруно охватило отчаяние. Ах, хорошее вино, марионетка-убийца, не такая уж марионетка, не такой уж допотопный эрудит этот лже-Браун, горе тебе, гаденыш, если у меня есть хотя бы десять минут жизни… А они у меня есть, меня стошнило, возможно, я спасен! Гулкие удары сердца ответили: нет.
Из-под двери комнаты Брауна просачивался свет. Славные трухлявые двери! Эта поддалась при первом же толчке… Браун в элегантном домашнем халате приподнялся и сел, сунув руку в карман, несомненно, за оружием. «Вы напугали меня, дон Бруно! У вас больной вид… Что с вами?»
– С вами-то конечно, все в порядке! – бросил Бруно, на губах выступила пена, зубы оскалились. – Но меня стошнило, я спасен.
Несмотря на ярость и, как ему казалось, ясность мысли, Бруно слабел. Перед глазами кружились черные пятна. Зачем я пришел? Зачем взял револьвер? Кто это? Что происходит?
– Дарья умерла, – сказал он.
– Вы уверены? Это невозможно.
Браун сделал вид, что встает. «Успокойтесь, дорогой друг, это пройдет, выпейте стакан воды…» Браун протянул к графину руку с выступавшими зеленоватыми жилами; его нижняя челюсть дрожала, бесцветные губы шевелились. «Чертов Череп!» – твердо сказал Бруно, несмотря на пляску черных пятен, пылающие виски и тянущую боль в мозжечке, в том месте, куда вонзается пуля при расстреле. «Не двигайся, или…» Он поднял револьвер. «Потому что я спасся. Меня стошнило. Стошнило на тебя, сволочь… Стошнило на всех вас…»
Под направленным на него черным стальным дулом револьвера, которое, колеблясь, следовало за движениями его головы, Браун поудобнее уселся на подушках.
– Очень хорошо, – сказал он, – что произошла органическая реакция… А сколько стаканов вы выпили, дон Бруно?
– Три…
Браун печально покачал головой.
– Тогда, мой друг, очень жаль, но ничего не поделать… Стреляйте быстрее и наберитесь терпения, уже недолго…
