Это был насыщенный электричеством вечер, пришедший на смену душному дню. Облака тяжко нависали над землей. Животные нервничали, наполняя шорохами плантацию. Два работника подрались, не будучи пьяными. Сумерки оживляли низко летавшие птицы и летучие мыши, но на деревьях, не шевелился ни один лист. В какой-то момент, в пурпурном свете заката, одинокие пальмы стали похожи на черных, странно печальных пауков… Дарья и Ноэми накрывали на стол вместе со служанкой Мелитой, которая, еще более неловкая, чем всегда, разбила глиняные блюда из Халиско. Харрис ушел. Браун и Бруно Баттисти, растянувшись в шезлонгах, вяло беседовали… Вспыхивали зарницы. Они беспорядочно прорезали облака, одни мелькали, другие сияли, озаряя неживой белизной пейзаж, где не существовало ни цвета, ни движения. «Пейзаж, – сказал Бруно, – кажется тенью самого себя…» Браун попросил его повторить. «Ну, да», – сказал он равнодушно. В эти мгновения внезапной ясности два человека казались белыми, окаменевшими. «Грозы начнутся только через два или три дня, вот увидите», – сказал Бруно. «Вы так думаете?»
– Вам, мистер Браун, лучше отправиться к пирамидам завтра на рассвете и возвратиться до вечера, чтобы ветер не застал вас у озера… Индейские лодки устойчивы, но все же, риск велик…
– Завтра на рассвете, – без выражения повторил Браун.
– На веслах туда не более трех часов, – сказал Бруно, чувствуя, что начинает сердиться без причины, – и час пешком…
«Я хочу пить, – сказал Браун. – Попросите стакан воды, please. Этот избыток электричества меня утомляет…» Вспыхнула великолепная мертвенно-бледная зарница, словно гигантский рот глотнул воздух. Дон Бруно позвонил в колокольчик из застывшей лавы, который издал легкий звон. По плиткам пола застучали босые ноги, вспышка на секунду осветила темноволосую девушку, грациозную, как танцовщица. «Принеси стакан воды, Селия, для сеньора…» «Thank you, – сказал Браун ожившим голосом. – Этот тропический климат…»
– Этот климат исполнен космической мощи, – сказал Бруно. – Когда к нему привыкаешь, начинаешь любить. Разрушительный и плодотворный климат…
Археолог попытался пошутить:
– Думаю, мы скорее разрушаемся, чем оплодотворяем…
«Мнение импотента», – подумал Бруно Баттисти, который еще чувствовал в себе мужскую силу и порой возбуждался при прикосновении к какому-нибудь молодому смуглому телу, пахнущему диким потом. «Я так не считаю», – с вызовом ответил он, ибо начал испытывать к своему гостю необъяснимую неприязнь.
Зарницы бесшумно вспыхивали в звездной ночи, но вдали уже гремел гром. «Ах, – сказал дон Бруно, – это я люблю. Грозы здесь грандиозные…» Браун зажег сигару; желтый отблеск зажигалки осветил его суровый профиль.
Ноэми обрадовала их, сообщил, что стол накрыт. Она прихорошилась, надев длинное местное платье, темное, с крупными узорами. При ходьбе ткань струилась вокруг бедер, подчеркивая ее гармоничные формы. Ее глаза, озаренные зарницами, фосфорически синели. Браун взял ее под руку. «Обожаю грозы, – сказала она. – Они меня пугают…» «У вас лирическая натура», – сказал Браун, и она засмеялась. «Вы не могли придумать ничего глупее, мистер Браун?» «Да, нет», – ответил Браун, смутившись, но улыбаясь.
Это был торжественный ужин. Дарья разрезала индейку. Шесть свечей освещали стол темного дерева, лежащие на нем яркие салфетки походили на квадратные цветы. В янтарного цвета вазочках из Гвадалахары стояли орхидеи. Зарницы здесь не были видны, и хорошее настроение возвратилось к мистеру Брауну. «Позвольте, – сказал он, – я принесу последние бутылки…» Бруно предложил проводить его. Из машины они принесли калифорнийское красное вино, действительно, превосходное, оно походило на самые насыщенные, терпкие и сладкие вина Андалузии. Ноэми извинилась, отказываясь от вина, потому что донья Лус ей не велела. Ее магнетические глаза встретили доброжелательный взгляд Брауна. «Вы много теряете», – сказал он.
Первая порция напитка почти развеселила Брауна. Его голос стал громче; он восторженно жестикулировал слишком большими, но тонкими руками, делая дамам всевозможные комплименты, расхваливал вышивку салфеток, купленных на рынке в пуэбло, изысканную кухню, которой могут позавидовать лучшие отели, коралловое ожерелье с маленькими серебряными рыбками, которые носила Дарья, варварские бусы из больших кружков глины с подвеской в виде фигурки из жадеита на шее Ноэми; говорил о том, как молодо они выглядят, об интимном, рембрандтовском освещении комнаты. «Ладно, – подумал Бруно, – марионетка освободилась от ниточек…» Бруно предпочитал молчание пустым словам, которые не производят ничего, кроме тщеславного шума. Что-то настолько не понравилось ему, что в конце ужина, чтобы не показаться надменным, он выпил подряд два больших стакана вина и сразу почувствовал себя лучше. Браун объяснял, как трудно выращивать нежные европейские сорта винограда в Новом свете.
