«Нет ни права жить, ни права умереть», – подумала Дарья, настолько продрогшая, что едва могла идти. «Где мы, Клим?» «Около Таврического дворца». Красивый богатый квартал прошлых лет, выстроенный вокруг небольшого дворца с куполом и белым перистилем; поэзия парка, пруда, ив, берез, история славных дней Семнадцатого. Остались лишь высокие камни мертвого города. Но этот некрополь был населен настороженными душами. Неожиданно из мрака возник человек, и отрывистый голос приказал: «Ваши документы, граждане». Хриплый женский голос. «Командированные, бумаги действительны в течение суток», – объяснил Клим. Женщина, до самых глаз закутанная в овчину, навела на них дуло короткого карабина. «Выпей», – протянул ей флягу Клим. Прежде чем согласиться, она осветила фонариком два лица, они внушили ей доверие. «И свое лицо покажи», – тихо сказала Дарья. Женщина с карабином направила робкий свет на себя. Суровые черты лица, серая кожа, широкие черные ноздри, маленькие вострые глаза, тоже черные. «Ну вот, – произнесла она, согретая глотком спирта, – я и похорошела!» Смех ее прозвучал горько. Затем сказала: «Не идите по улице, наткнетесь на артиллерийский пост, с ними лучше не связываться… Лучше пробирайтесь через развалины, только не упадите в воронку, осторожно…» Она указала рукой во мрак и какое-то время шла рядом. «Эти места мне уже знакомы», – любезно сказал Клим. Но тут же едва не упал, споткнувшись обо что-то мягкое. «Это же…», – он сдержался, чтобы не сказать «труп». Все трое склонились над распростертым человеческим телом. «Когда я проходила здесь в прошлый раз, его не было, – пробормотала патрульная. – Все время одно и то же…»
Лампа осветила тело женщины в кавалерийской шинели, свет фонарика отразился в открытых неподвижных глазах. «Готова, – произнесла патрульная. – По глазам-то видно… Ходят без разрешения и помирают где-нибудь на пустыре…» «Помирают без разрешения», – заметил Клим. Карманный фонарик на мгновение осветил руки мертвой: правая еще сжимала конец веревки, к которой были привязаны саночки, нагруженные обломками досок и кастрюлькой с заледеневшей водой. «Наверняка жила где-то по соседству», – задумчиво произнесла патрульная. «Голод?» – спросила Дарья. «А что же еще? Ладно, идите. Днем я этим займусь. Вот он, хлеб наш насущный».
И право умереть… «Клим, – спросила Дарья, шагая рядом с юным солдатом, – самоубийства в армии караются?» «Разумеется, когда они неудачны. За эгоизм надо карать, это правильно. И за неловкость…» Они огибали воронку: в глубине снег растаял, виднелась черная вода. Их глаза привыкли к темноте и видели лучше. Они вышли на улицу, безлюдную, но неповрежденную. «Вот мы и дома! – сказал Клим. – Добро пожаловать. Встречаю хлебом-солью, Дарья Никифоровна».
Дарья подняла голову и увидела гладкий фасад пятиэтажного дома, который, казалось, вибрировал; действительно, ветер с тихим шумом колыхал гигантское полотнище. «Любопытная архитектура, да? Завтра полюбуетесь. Леса, ткань, свежая краска, со ста метров не разобрать, правда, все уже знают… Стена рухнула при бомбежке полгода назад… Остались четыре живописные квартиры, где еще можно жить…» Он постучал в качающуюся дверь, фасад заколыхался сильнее. «Кто здесь?» Клим назвал себя, приоткрылось окошко, кто-то раздвинул балки за дверью. Это оказался бородатый старик, ничему не удивлявшийся, похожий на одиноких охотников, которых можно встретить в северных лесах, ни борода, ни взгляд, ни одежда их не изменились со времен скифов. «Все жив, Фрол, старый черт!» – воскликнул Клим. «Прости Господи», – с неожиданной кротостью пробормотал в бороду Фрол. «А остальные жильцы?» – поинтересовался солдат. «У каждого своя доля», – неопределенно ответил Фрол. «Когда кончится эта проклятая война, дядюшка?» Спичка погасла, они больше не видели друг друга. Старый скиф хрустнул суставами. «Никогда, мой мальчик, никогда. Спокойной ночи». Он снова забаррикадировал вход.
