Крутая лестница уходила в небо, можно было увидеть облака. Справа, у самого края провала, Клим открыл дверь и закрыл ее за Дарьей. В темноте жилища было не так холодно, но чувствовался запах гниения. Здесь царил сон. Рукой, выделявшейся светлым пятном, Клим провел по белокурым волосам двух детей, спавших рядом в чем-то, похожем на корзину. Их кожа, обтягивающая кости, была такой серой, что они казались мертвыми. Наконец Клим отпер замок и вошел в свою комнату. Зажег церковную свечу, и ее свет, такой слабый, немного развеял мрак долгой ночи. Клим потер руки, сбросил мешки и перевязанные веревкой пакеты. «Будьте как дома, Дарья Никифоровна, сейчас разожжем огонь…» Бывший кабинет был не больше двух квадратных метров. Всю мебель составлял матрас, на который в беспорядке были навалены одеяла, сложенная из кирпича печка с выведенной в стенной пролом трубой и красивый, обитый зеленым бархатом стул. Этот старинный стул, предназначенный для задницы какого-нибудь видного сановника и переживший войны, революции, индустриализации, бомбежки, вызвал у Дарьи безумный смешок. В углу валялись противогазы и немецкие каски. Печка, заполненная обломками паркета, тут же разгорелась. Клим отправился к соседям за водой и поставил ее кипятить. «Прежде чем уходить, я всегда кладу в печку дрова. Люблю комфорт. А если не вернусь, гражданин, который здесь поселится, увидит, что я был предусмотрительным. Это все, что он будет знать обо мне…» Под тулупом он оказался совсем хрупким, «почти мальчик», подумала Дарья, но с погонами и двумя орденами. «Сколько вам лет, Клим?» Он щелкнул каблуками, выпрямился, отрекомендовался: «Младший лейтенант Климентий Гаврилович Рыбаков, двадцать три года, полтора года на фронте, три ранения, три благодарности, бывший аспирант пединститута, в глубине души оптимист, но большой скептик в отношении человеческой натуры». «А я, – откликнулась Дарья, – в отношении человеческой натуры оптимистка, но очень дальнего прицела…» Полевым ножом молодой человек открыл банку американской тушенки. «Тысячи лет вам хватит, дорогой товарищ?» – спросил он.
– Может быть, но не уверена.
– С хорошими психологическими технологиями, да при удачном планировании… Угощайтесь.
Довольная Дарья достала черный, слегка заплесневелый хлеб. Клим был юным исхудавшим атлетом. Тонкий нос выделялся на лице прямой линией; рот, почти без губ, был проведен горизонтальной чертой; казалось, природа попыталась создать схему человека, но ей помешали глаза, большие, глубокие, какими древние иконописцы наделяли святых провидцев… Душа разрушала всю схему. Конечно, Клим не верил в существование души… Душа имеет право отрицать свое существование.
– Тебя следовало назвать Кириллом, Глебом или Дмитрием…, – произнесла Дарья и не окончила фразы, вспомнив о святом убиенном Дмитрии.
– Почему? Имя Клим вам не нравится?
– Да вовсе нет, – сказала она и почувствовала, что краснеет как девочка.
– Имя не имеет никакого значения. Все мы безымянные. Незавершенные.
Молчание сблизило их. Печка дымила, они сидели, словно у очага в юрте кочевников. «Ну, – сказал, наконец, Клим, – как мы будем спать, Дарья Никифоровна? Можно рядом с матрасом постелить тулупы…»
– Вместе, – тихо произнесла она.
Не глядя на нее, он ответил:
– Так нам будет теплее.
Они неожиданно почувствовали такую усталость, что движения замедлились. Свеча светила слабо, как ночник. Не нужно было больше ни о чем думать, говорить, все пересилила усталость, усталость не от проделанного пути, иная, гораздо более глубокая, пронизывающая, неисходная. Черный хлеб, нож, консервная банка, белая чашка, из которой они по очереди пили мутный чай, выглядели жалко. Клим вышел и принес пыльные одеяла. Из них он сделал ложе землистого цвета. Мешки и пакеты, положенные под матрас, послужили жесткими подушками. «Будем спать как на земле», – подумала Дарья. Моя первая ночь в городе миллиона погибших, в нашем прекрасном славном городе! (Победа значит смерть?) Она разделась без смущения, вздрогнув от холода, не глядя на Клима, но думая о его лице: ясное лицо, безличное и привлекательное, отстраненное ото всего, единственное – как какой-то неведомый абстрактный знак. «Мы будем заниматься любовью», – подумала похолодевшая Дарья. Ей хотелось разбудить что-то в себе самой. Мужчина на женщине, великое общее тепло, возбуждающее, умиротворяющее… Бесцветные слова, лишенные надежды. «Во мне что-то умерло? Мы будем одни во вселенной, единые, живые, только мы, только наша жажда жизни… И все равно останется война, смерть… Нет, смерти не будет. Только мы…»
Не обращая внимания на холод, она тянула время, складывая одежду, ища мысль, которая бы ее согрела. «Бойцы изголодались по женщинам, нужно отдаваться им, нужно, чтобы у них вырвался крик радости…» А если в крике не будет радости? Обнаженная Дарья не ощущала холода, хотя печка давно погасла. Она не стыдилась своего увядшего тела. Стояла точно живая статуя, прямая, тревожная и готовая податься вперед, с бледным лицом и суровым взглядом. Глаза, глядевшие на нее из-под одеял, горели темным огнем.
