Дарья вступала в фантастический город, хотя вещи и люди в нем были горестно банальны. Балтийское небо окутывало его сероватым снегом. Свет, казалось, готов был угаснуть. Широкие прямые улицы лежали в белой прострации. Снег скапливался неправильными холмиками, среди которых под грузом забот брели своим путем одинокие прохожие. Здания за несколько месяцев постарели на век или два, как люди постарели на несколько лет, а дети – на целую жизнь, так и не узнав ее. Люди, в повязанных поверх тулупов платках, цветом лиц напоминали штукатурку. Первые же взгляды, с которыми встретилась Дарья, потрясли ее. Нигде в мире не встречала она такого разнообразия человеческих глаз. Ей казалось, она помнит голодное время своей юности, годы революции, но то, что она видела теперь, невыразимо отличалось от прошлых лет. Она не подозревала, что взгляды могут так измениться, так молча кричать, быть такими невыносимыми. Это не было ни болью, ни бредом. Чем же? Дарья глядела в глаза прохожим и страдала от собственного благополучия, ибо с первого взгляда было видно, что она позавтракала банкой pork and beans[5] и протерла тело тряпицей, смоченной спиртом и ледяной водой. На ее теле сохранилась печать любви, ее ждали дела, она гордилась этим городом, нашим гранитным непобедимым городом! Ни довольство жизнью, ни пафос истории, ни звучные лозунги, не выдерживали шока от встреч с этими глазами. Смущение, которые вызывало в ней собственное свежее, здоровое, гибкое тело, хорошее пальто с пыжиковым воротником, новые замшевые ботинки на фоне стольких отрепьев, смущение становилось укором. Укором в глазах женщин и детей, неподвижно застывших перед заколоченными витринами кооператива. Что выражали все эти глаза? То, что люди эти днем и ночью преодолевали метель и тоску, грязь, переутомление, холод, голод, страх, болезни – без надежды на исцеление… То, что они наблюдали, как угасает в них жизнь. Сосед смотрел на соседку: она не протянет больше трех недель. А я… Соседка смотрела на соседа: он протянет немного дольше меня. Он упорный! Девочка загадывала, сколько еще проживут ее мать и тетя, месяц? У библиотекарши с четвертого этажа были такие же желтоватые пятна вокруг рта, когда она молча осела на лестнице и уже не шевелилась. Девочке Тоне было страшно, она любила свою мать и тетю, должна была любить, но она знала, что продажи их тряпок ей хватит еще на несколько недель жизни; Тоня слышала, как две женщины шептались между собой: «Для малышки будет лучше, если мы умрем одновременно, будут только одни похороны…» Мать отвечала: «Я все подготовила. Тоня не должна отдавать свой хлеб могильщику… Пусть нас закопают в снег вместе с другими, нам-то будет все равно, правда, Нюся?»
Есть немало способов медленно умирать, продолжая жить, одеваться, выходить на улицу, работать, жевать пресную пищу, терпеть непрерывный бунт внутренностей, разорванный лихорадкой сон. Одни худеют, остается лишь истончившаяся кожа на выступающих костях, зрачки пугают… Другие распухают. Третьи высыхают, стараются держаться до последнего, пока неожиданно не прислоняются к стене и не говорят, как учитель Валентинов: «Вот мне и конец… Двадцать три года преподавания… Дайте мне малюсенький кусочек сахара, доктор. Ах, хорошо, благодарю вас… Скажите директору школы, что…» Он угас с улыбкой на устах, но не безумие ли отдавать сахар умирающему? Доктор и медсестра покачали головой, не уверенные в этом и, впрочем, оставшиеся без сахара. Невозможно во всем быть рациональными. Доктор выявлял мнимых умирающих, мужчин, женщин, даже военных, даже тех спецов, которые заставляли женщин привозить себя на низких санях и изображали последнюю степень истощения, чтобы получить паек глюкозы! Среди этих хитрецов доктор узнал старого друга, профессора математики Ариста Петровича. «Как, вы, мой друг, в таком состоянии!» Доктор сделал вид, что верит посетителю, достал из своего неприкосновенного запаса луковицу (все-таки не самую большую!): «Держите, Арист Петрович, это пойдет вам на пользу, съешьте в три приема, чтобы не возникло неприятностей с желудком…» (Старый плут Арист! Он же меня провел.)
Каждый вез своего мертвого, тщательно закрепленного на санках; ловкие специалисты добывали себе неплохое пропитание, зашивая останки в старые пальто, мешки, вот так будет хорошо, посмотрите, почти как в гробу! Дарья встретила на улице несколько таких мумий. Живой или живая тянули за веревочку, волоча санки по утоптанному снегу, иногда позади брел ребенок, направляя мумию, чтобы избежать столкновений, излишняя предосторожность… Наклонившийся вперед, точно нос корабля, одинокий силуэт движется вам навстречу среди рваных хлопьев снега. Из-под платка выглядывает жутковатое лицо постаревшего ребенка, а то, что он волочит за собой, должно быть, не слишком тяжело, маленькое тело, завернутое в вощеную бумагу и тщательно перевязанное, с несколькими бумажными цветами, наивно положенными на грудь… Дарья окликнула прохожую:
– Далеко идете, гражданка?
– Далеко, надо думать! На Смоленское кладбище…
