– Потуши свет, – сказал Клим, – свечи надо беречь.
– Нет, я дам тебе другую, у меня есть. Я не люблю темноту.
Сначала Дарья встала на колени на постели и, нагнувшись, быстро сбросила с Клима одеяло; она улыбалась, ясная улыбка озаряла все ее лицо, ибо нужная мысль пришла. Это большой ребенок, мужчина-ребенок черной военной поры. Как нуждаются эти дети в том, чтобы их в порыве нежности обняли ласковые руки! Они окоченели до костей. А сколько таких, как это большое дитя, пало и никогда не почувствует нежности? Сколько? Брови Клима удивленно приподнялись над смеющимися глазами: «Ты сказала “сколько”, Даша, сколько чего, кого? Что ты считаешь?»
– Сколько мертвых, – сказала Дарья, все еще с улыбкой склоняясь над ним. Он вспылил.
– Вот странная женщина. Не заводи меня со своими мертвыми. Мы никогда не закончим считать их. Мы живы. Иди, ложись. Я не мистик.
Дарья, обхватив плечи руками, полузакрыв глаза, не шевелилась; но она слышала дыханье Клима, всем телом чувствовала его присутствие словно обволакивающее, убаюкивающее ее тепло. «Я так долго была одна, – прошептала она, – теперь мне холодно…» Твердая рука обняла ее шею, горячее тело прижалось к ней. И узкое, одновременно детское и мужское лицо надвинулось на нее сверху; так ястреб бросается с небес на добычу… У него были горькие губы, сухие зубы. Счастье горькое и неистовое, оно бросается с черного неба на потерянное существо, губит его… Это так. «Ты красивая, Даша, милая», – благодарно шептал Клим, зажмурив глаза. Она вздрогнула: «Не лги…», – но, охваченная порывом, счастливая, она, возможно, действительно была прекрасна…
Затем, расслабившись, сжимая ее в объятьях, гладя своими шероховатыми руками, Клим произнес:
– Ты хорошая… Кто ты? Расскажи мне что-нибудь о себе… Я всего лишь боец, как и многие другие, один из исчезнувшего поколения, тот, кому повезло. Я видел и делал то, что делали другие… Ничего интересного… Я не интересный.
– Я ничто, Клим. Ничто, слышишь ты? Никто. Та, кто делает свою работу. Для тебя – женщина. Ничего интересного.
Слова «для тебя» ранили их обоих, ибо это могло означать «для тебя в эту минуту», «для тебя, как и для другого». Иначе и быть не могло, даже если бы они захотели. Война подчиняет чувства рассудку; невозможно ничего желать для себя, если только на краткий миг. Клим сказал:
– Я остаюсь здесь восемь дней. Хочу, чтобы эти дни ты была со мной.
– Если удастся, Клим. Все зависит от службы.
