Франц тихо смеялся и даже хотел хлопнуть в ладоши: но для этого понадобилось бы две руки. Он яростно, но осторожно стукнул палкой по земле. Люди безумны, Франц! Пока не все разрушено, потому что кое-что осталось, профессор-фокусник, вероятно, продолжает читать свою лекцию, потому что люди в подвалах еще живут, потому что я здесь, на этом спектакле. Земля молчит, звуки боя удалились. Проклятие, это еще не конец!
Краем глаза Франц заметил человека, похожего на большую летучую мышь, спрыгнувшего между двумя стенами. Существо на четырех ногах, нечто среднее между медведем, свиньей, собакой и бандитом, пронеслось по земле, остановилось, принюхавшись, странно дернулось всем телом, исчезло… «Ах, ах! Геополитика, мой друг, геополитика! Куда ты идешь, я знаю: навстречу пуле в задницу. Хотел бы я знать, откуда ты идешь, из Боснии, Поволжья, Нормандии, Зеландии или из Нойкельна, как я? Беглец, грабитель, дезертир, парашютист, Черный Фронт, Бледный Фронт, сме-сме-смертная казнь, мой друг. Если я на тебя донесу, твои товарищи со мной рассчитаются. Если через десять минут мы столкнемся нос к носу, то в живых останется кто-то один…» Франц не знал, как поступить. А главное, зачем это знать?
Прежде чем отправиться следом за звериной тенью, он еще немного посидел, прислушиваясь к дыханию Альтштадта. Рушились куски карнизов, вызывая небольшие лавины. Хлопала на ветру дверь в никуда. Слышался звон разбитого стекла, пение петуха. Где-то с металлическим лязгом проехала танковая колонна. От одного созвездия к другому пронеслись два приглушенных свистка, затем их поглотило облако, похожее на огромную рыбину. Заплакал ребенок, где? Франц заглянул в трещину в стене и увидел седую женщину, лежа читавшую книгу в черном переплете, несомненно, Евангелие. Чем она освещала ее, ведьма? Франц приложил губы к трещине и загробным голосом выразительно произнес: «Господь хранит нас!», – а затем снова посмотрел. Старуха улыбалась, кивая головой, их взгляды встретились, но видеть калеку она не могла и, наверно, вообразила, что это Глас Божий с неба в последней ночи! Францу захотелось обматерить ее, но это было лишь слабым, ленивым поползновением.
Перед канализационным люком, в котором исчез четырехлапый человек, он заколебался. Лестница искривилась, спуститься по ней бесшумно не представлялось возможным. Этот люк должен сообщаться со старыми подвалами кафе; некоторые из них, считающиеся недоступными, несомненно, были обитаемы. И Франц нашел дорогу. Он двигался с ловкостью паука. Выбрался в туннель, усеянный острыми камнями, время от времени освещая себе путь фонариком. По дороге лучик света упал на гнездо белых червей, копошащихся в чем-то синюшно-клейком. Он обрадовался, что не задел это рукой, хоть и в перчатке. Больше ничего не увидишь, если захочешь устроить себе одинокую прогулку под кладбищем. В тот момент, когда, опасаясь заблудиться, он думал уже повернуть назад, до него донесся тихий шепот. Ему оставалось только вытянуть шею, чтобы увидеть. Над закутком было открытое небо, через широкий пролом в кровле проникал фантастический свет, отбрасываемый облаками. Там находилось четыре человека, говорили тихо, по очереди, совещались: спокойный женский голос произнес несколько слов на языке, неизвестном Францу, чешском, русском, сербском или польском. Он смотрел сверху, через продолговатую дыру размером с руку. Если бы у него был револьвер, ему бы не составило труда уложить эти четыре смутные тени и получить четыре премии, а также Почетный Знак Гражданской Обороны, так-то, сударь мой. Он по очереди прицелился в них рукой и мысленно выстрелил, клик-клак, ваши проблемы окончились, детки. Это позабавило его. Но он принял решение не носить с собой револьвер – слишком сильным было искушение: привычка убивать, стремление к совершенству, дух братства! Искушение возможной премией: сложное существо человек, да уж. В закутке женщина зажгла спичку, осветив листок бумаги, Франц увидел ее тонкие пальцы, правильный овал лица, рыжие, поседевшие у лба волосы. Спичка погасла, но это строгое, одновременно молодое и стареющее лицо так хорошо запечатлелось в глазах калеки, что он продолжал видеть его и во мраке. Франц подождал, пока люди умолкнут, и загробным голосом произнес:
– Дамы и господа…
Четыре фигуры забились в самые темные углы. Франц догадывался, что они сжимают руками ножи, напряженно вглядываются в стены, в дыру на потолке… Ни звука. Для смеха он стал говорить рублеными фразами.
– Почтенные висельники и негодяи! Неизвестный друг, которому, впрочем, на вас наплевать, советует вам убираться отсюда как можно скорее… Здесь находиться вредно.
Вот вы и успокоились, кладбищенские крысы! Францу почудилось, будто в его груди бьется четыре обезумевших сердца, на которые внезапно пролился бальзам утешения. Набрав в грудь воздуха, он закончил:
– Государственные интересы. Доброй ночи.
Спокойный мужской голос заполнил весь подвал, сказав на хорошем немецком:
– Спасибо. Доброй ночи. Уходи.
