Последовала пауза, как будто покрывало тишины медленно опустилось на подземный мир. И женский голос произнес издалека:
– Братство.
Франц рассердился. Днем эта женщина смотрела бы на него с ужасом, на его костыль, палку, резиновый протез, культю руки, озлобленное лицо героя-ничтожества. «А глаз у тебя, случайно, не стеклянный?» – спросила бы она. Он ненавидел ее. Для инвалидов и калек не существует братства, только в официальных речах. Он грубо огрызнулся:
– Ага, дерьмо!
И гнев его прорвался смехом.
Осталось, видите ли, только одно братство: в яме, в яме, одна и та же братская негашеная известь для славян и арийцев, негров и евреев! Все одинаковы, когда бьются в последних судорогах, испускают последние экскременты, одинаково воняющие, гниющие, бессильные, умиротворенные, освобожденные… Все утопленники, в пресной или соленой воде, похожи, все трупы – настоящие братья, это единственное братство, которым следует гордиться: они не убивают и не предают… Братья – стертые с лица земли города, Сталинград, Варшава, Ковентри, Лондон, Любек, этот город: фото одних можно заменять другими. Братство.
Он еще ликовал, разговаривая сам с собой, когда на углу уничтоженной улицы его окликнул патруль. Занималась заря. Капрал узнал его:
– Гуляешь, Франц?
Франц показал кубок черненого серебра, который только что нашел в зарослях железной арматуры.
– Блестит как кошачий глаз.
«Ничего подозрительного не обнаружили?». «Все подозрительно. Танец привидений. Что нового?» Капрал отделился от своих людей, одетых частично в штатское и похожих на побежденных повстанцев, каковыми они никогда не были. «Кажется, сегодня утром разгромили элитную дивизию… Убит генерал…» «Храбрый генерал, – лицемерно проворчал Франц. – Да, но город, получается, окружен?» «Только наполовину», – ответил капрал, полный олух, веривший во все официальные небылицы. «Ударная армия нападет на них с фланга, но лишь через несколько дней…» Только каких дней? Без-Двух сделал вид, что полностью удовлетворен и подмигнул. Его культя начинала побаливать: сырость. Он поднял как на параде уцелевшую руку: «Зиг Хайль!»
Дома, измученный, он разделся самостоятельно. Его ампутированные члены, казалось, кровоточили, их пронизывали холод и острая боль. «Ильза, согрей меня». Померанка легла рядом, прижимаясь к его культям, протезы царапали ее; но от нее исходило спасительное тепло. Он засыпал и вновь видел в свете спички руку и странное лицо, озаренное лучами, игравшими на каштановых с проседью волосах. Три смутных человеческих фигуры обожали или угрожали этой руке, этому лбу… Тогда он спешно прицелился из своего автомата в эту руку, лицо, три сгрудившиеся фигуры, огонь, огонь, огонь! Я убил всех. Это долг. Франц всхрапнул, голова ударилась о перегородку, на лицо посыпался сор. Теплая, Ильза еще лежала на нем, душила его. «Ах, ты хочешь меня задушить, сволочь!» Он сбросил ее. Ильзе были знакомы эти кошмары, когда он вел бой с невидимым врагом и иногда бил или оскорблял ее во сне. Она не отреагировала, будто ее не было, ожидая, когда прекратится гроза в его изогнутом теле.
– Что такое? Тревога? – по-детски спросил он.
…Автомат, огромные удушающие тиски, белые черви в неподвижной плоти, столбняк, дыра в небо; и Шульце, храпевшие в соседней комнате как в хлеву… «Ильза», – жалобно произнес Франц.
– Постарайся уснуть, милый, – грубовато сказала она. – Скоро день.
