…Два американских парашютиста, изолированных в мансарде IV полевого госпиталя, ненавидели Эрну Лауб, несколько раз в день заходившую на их голубятню. Между собой они называли ее Old-Lace, Старые Кружева, из-за пьесы «Мышьяк и старые кружева». Раздираемые страхом и надеждой, прислушивались они к звукам боя, доносившимся из-за горизонта. Внезапно замолчавшие пушки повергли их в такое уныние, что измерявшая им температуру Старые Кружева взглянула на них, как на Страшном Суде. Она стояла у двери, стройная, в белом халате, и ее лицо показалось им прусским черепом. Дверь за черепом закрылась. «Нам конец», – сказал парень из Арканзаса парню из Иллинойса, не зная, идет ли речь о них самих, близкой битве или мировой войне. «Ты видел эту ядовитую рожу?» Старые Кружева вернулась дать им таблетки. Наклонившись к уху парня из Арканзаса, она спросила: «Speak French?»[11] Парашютист хотел выругаться, но ответил: «A bit[12], понимаю». Неожиданно Ядовитые Старые Кружева прошептала: «Мужайтесь. You have won, вы выиграли битву. Элитная дивизия разгромлена, понимаете?» «Ja», – произнес раненый, которому казалось, что он спит, и в тупом восторге смотрел на суровое лицо, утратившее сходство с черепом. Медсестра приложила палец к губам.
«Это невозможно, – сказал парень из Иллинойса, – ты спятил…» Но он видел приложенный к губам палец. «Она удивительная, чудесная, What a woman![13] Какими дураками мы были!» Температура у них снизилась. Однако в столовой капитан Герхард Коппель и врач Хайдерман решили обсудить с Эрной Лауб участь двух пленников. «Мне бы очень хотелось, – сказал доктор Хайдерман, – тихо с ними покончить… Есть циркуляр, который дает нам на это право… Вы же знаете, что если Альтштадт падет, мы не сможем вывезти всех раненых…» Капитан Коппель заметил, что циркуляр противоречит последующему приказу начальника дивизии, вызванному новой поступившей информацией… Эрна Лауб выказала политическое чутье: «Вот именно, если город падет, наличие этих пленных позволит, хоть как-то защитить население…» «И потом, – тактично добавила она, – вы все решите в последний момент. Это дело двух минут.» Если, разумеется, он будет, последний момент, даже две минуты, и хоть кто-то, кто сможет чего-нибудь решать…
Эта мысль о последнем моменте вызвала затаенную тревогу у всех троих. Коппель считал, что местное положение ухудшалось, но общее, вопреки очевидному, улучшалось. С этим образцовым офицером никогда нельзя было знать, верит ли он в то, что говорит, или говорит то, во что нужно верить. «Берлин молчит, время расстроило планы противника; территории, которые мы сдаем, не имеют значения, а разрушенное можно восстановить заново… Между нами, многие исторические строения давно пора снести… Праведное уважение, которое они внушают, вредит современной урбанизации… А то, что мы построим на их месте, тоже когда-нибудь станет исторической ценностью…» И он со смешком надевал перчатки. Гибкий, держащийся прямо, с прекрасными светлыми волосами, высокий, хорошо сложенный, с соответствующим характером, он так и просился на обложку журнала как символ военной доблести. Но верил ли он столь искренне во все официальные глупости? Или напяливал на себя эти глупости после холодного душа по утрам вместе с начищенной по уставу до блеска униформой? Вызывали ли они в нем презрение к окружающим или давали возможность тайком посмеяться над трусами? Коппель продолжал: «Нам теперь нужно лишь несколько недель, чтобы ввести в действие новую военную технику… Англия будет разрушена, когда меньше всего этого ожидает. Подлинную войну завтрашнего дня выиграют научные достижения…»
