Когда нет прощения полностью

Доктор Хайдерман, анемичный невротик, согласно кивал, не позволяя себе большего. Он болел от тоски, это было заметно, и Коппель скользил по нему вежливо-презрительным взглядом. «По поводу двух парашютистов обратитесь ко мне, Эрна, как только поступит приказ об эвакуации». «А если вас не будет, капитан?» – спросила медсестра, слегка подчеркнув слова «не будет», давая понять, что речь может идти и о смерти. Бравый военный не знает, когда надевает перчатки в последний раз. А если вас вдруг убьют сегодня вечером, мой капитан? Коппель счел вопрос скорее естественным, нежели неприятным, и продолжал игнорировать доктора. «В этом случае вы примете решение сами, Эрна, поступите, как сочтете нужным…» Усики доктора Хайдермана жалобно дернулись, и Коппель увидел, как начинается хаос. Что общего между звоном колокольчика, подергиванием усиков на физиономии труса и полным замешательством, в которое мы погружаемся? Бесполезно возмущаться и, главное, противиться очевидному. Коппель, ты будешь убит в один из ближайших дней, очень скоро, и это ни к чему не приведет. Твое решение не сдаваться в плен ничего не даст. Потом можно будет что-нибудь придумать, если только будет можно, слишком поздно для тебя, слишком поздно для всех. Уходя, Коппель обернулся, собираясь сказать: «Прикончите тех двоих пленных», – пусть кто-то из тех, кто меня убивает, умрет раньше меня! Но замешательство уже захлестнуло его. Коппель побоялся, что женщина увидит тревогу в его глазах. И не сказал то, что намеревался. Доктор Хайдерман вздохнул. «У вас астма?» – презрительно спросил Коппель, думая при этом: «И ты тоже погибнешь, грязный трус!» Если это разгром, то он похож на кариес, отравляющий дыхание. Поднималась волна замешательства, захватывая шум волны из крана, стук печатей, урчание машин во дворе, стоны раненых и звонкие, как удары боксера, мысли. Коппель медленно снял перчатки и задержал медсестру и врача; он услышал собственный голос:

– Я ожидаю чудес от нашего технического гения. Может, в скором времени мы сумеем взорвать половину планеты. Я слышал, что испытания прошли успешно…

Хлопнула дверь, сердитый голос крикнул: «Эрна! Ради Бога, идите быстрее, вы что, оглохли? Вы тоже, доктор, скорее». Заливался колокольчик. Когда все закончится, абсурдный колокольчик будет звонить в белых склепах, и склянки останутся на столах, когда нас не станет… Надо идти! Получив приказ повести в сумерках особый отряд, лишившийся трети своего состава, на позиции принесенной в жертву элитной дивизии, Коппель отправился вперед шагом энергичного сомнамбулы. У подъезда бывшей гостиницы он поприветствовал возвращавшиеся остатки дивизии. По обочинам дороги лежали раненые. Санитары с кругами под глазами сновали туда-сюда с отвратительными и жалкими носилками. Труженики конца света! Посреди двора, кивая непокрытой головой с пышной седой шевелюрой, словно важная марионетка, главный врач лично руководил распределением раненых: «Немедленно оперировать, я буду через пять минут, этого – в сарай, ничего сделать нельзя – ампутация, это просто, ах, отвяжитесь от меня, дорогуша! Сложный случай, надо посмотреть, поторопитесь, Лошек, да нет, не этого, а вон того, видите! Вы, позвоните во вспомогательный госпиталь и скажите, что я отказываюсь – отказываюсь! – принимать еще шестьдесят человек! Нет! Что вы сказали? Дубина! На кладбище, да. У вас нет наркоза? Что? Анестетиков? Да мне плевать. Скажите герру Брюкмайстеру, что если их не доставят через шесть часов, я отдам его под суд… Осторожно, тихо. Немедленная двойная ампутация, да, доктор… Трижды идиоты! Вы что, не видите, что он мертв? Мертвых я не лечу!» И с сарказмом: «Вы что, не отличаете коллапс от смерти, юноша? Герр Брюкмайстер не отвечает? Дезертировал? Собака, собака вонючая, вот что я вам скажу!»