– Ну, что? – тревожно спросила Эрна, когда Конрад зашел за ней, и они вышли на улицу, встав под крыльцом банка, которое еще возвышалось среди развалин.
– Комитет нашел новое место, – ответил Конрад.
– Голос опознан?
– Нет. Я думаю, это калека, которого капрал Бем встретил двадцатью минутами позже. Я выясню. Иди сюда. Осторожно. Надо спуститься на шесть пролетов, перепрыгнуть через дыру, там внутри вода. Хорошенько держи меня за руку, свет зажигать нельзя.
Конрад зажег фонарик, лишь когда они поползли по цементной пыли и обгорелым бумагам. Убежище оказалось действительно комфортабельным, чистым, в нем царил могильный холод, горела свеча. Эрна пожала руки: Бартек, польский делегат, Ален, французский делегат, испанец Игнасио. Затем огляделась. Оружие, консервы, одежда – три кучи. Неожиданно она увидела два прекрасно сохранившихся сейфа, слегка наклоненных друг к другу.
«Вот, – сказал Конрад, немецкий делегат, – базис капитализма. Что же касается надстройки…»
Он сразу перешел к техническим деталям:
– Объем воздуха не позволяет разместить здесь больше десяти человек, вентиляция плохая. В случае бомбежки возможно затопление. Теоретически обнаружить это место очень трудно, если только нас не подведет осторожность. Два школьника, которые его нашли, эвакуированы в Тюрингию. Они хранили здесь картошку.
Сапожник Бартек, гордящийся своим опытом штабного офицера, считал, что американцы возьмут город, не пройдет и недели; он любил делать прогнозы, хотя признавал, что они сбываются лишь наполовину, что неплохо для прошедшего армейскую школу, в которой теоретики ничего не понимают… За исключением двух групп рабочих-оружейников, поляки показали себя недисциплинированными. Они сражались каждую ночь: вчера расстреляли семерых! Ален сообщил о создании неплохого Комитета сопротивления во французском ударном отряде, самом привилегированном и самом коррумпированном. Ален не любил гангстеров, стукачей, антисемитизм, радио, махинации. Он спросил, знает ли кто-нибудь пару храбрецов мелкобуржуазного вида, способных выполнить деликатное поручение. «Знаю, – ответил Игнасио. – Один – я. Другой – троцкист из Мадрида, мой хороший знакомый…» Эрна выразительно на него посмотрела. «Ну да, подружка», – сказал Игнасио насмешливым тоном. Ален произнес: «Хорошо».
Конрад резюмировал общую ситуацию. Элитная дивизия – весь город говорит об этом – растаяла под огнем, раздавлена «шерманами», ее остатки из-за отсутствия противовоздушной обороны добила авиация. Состоявшая из ветеранов, доукомплектованная молодежью, наполовину фанатиками, наполовину трусами, шедшими в бой, как на казнь. Ее боевой дух поднимали массовыми расстрелами. Впрочем, численность дивизии ограничена. «Кто струсил?» – спросил Бартек, профессионально интересующийся настроем бойцов в исключительных ситуациях. «Те и другие», – бросил Конрад. Население в прострации. «Мелкая буржуазия, от страха валяющаяся в собственной блевотине…» «Брр! – констатировал Игнасио. – Какой благородный стиль!» «Я точен. Она всегда вела себя так.» Фольксштурм деморализован, за исключением компании пьяных Молодых Волков, детей из семей нацистов. «Тех, кто не дезертировал, порубят в капусту, и это будет прекрасно… Нам же лучше. В семнадцать лет мозги ужасно податливы, терпеть не могу молодежь…» Черный рынок процветает на удивление, Gott sei Dank! Хвала Господу! – и интендантам. Сильно вздорожавшая гражданская одежда, удостоверения личности, продовольственные карточки, официальные справки (дешевеют), крупные сделки облегчает колоссальный спрос, который почти удовлетворяют фальшивки. Партия больна: группа отчаянных подумывает о самоубийстве и сопротивлении в горах («Глупее некуда», – вставил Бартек). Признали идеологические и политические ошибки: военную касту давно следовало обезглавить. Отчаянных очень мало, но они способны на какие угодно выходки. Большинство партии, тупое и деморализованное, куча проходимцев, тайно припрятывающая портреты фюрера, «Майн Кампф» в хорошем переплете, униформу и нарукавные повязки – чем грех не воспользоваться. Эти крысы думают лишь о том, как покинуть тонущий корабль, но поскольку панически боятся холодной воды, все не так-то просто. Старые рабочие, некоторые просто прекрасные люди, большинство озлоблено и сбито с толку. «Надо понять их. Две войны, революция, инфляция, кризисы, избиения, безработица, демагогия, антибольшевизм, соглашение с большевизмом, война с большевизмом, целый водоворот несчастий на одно поколение! Самым худшим для них оказалось их здравомыслие…» «Короче», – сказал Ален. «Хорошо. Коммунисты активнее социал-демократов, социал-демократы надежнее…»
Эрна негромко перебила его:
– Ради сохранения единства не следует вдаваться в политическую психологию… Главное, что думают люди?
– Что они в аду, что завтра будет хуже, чем сегодня, что больше не во что верить, не на что надеяться, и все же им не хочется подыхать…
Игнасио сказал высокопарным тоном:
