– И все же они исповедуют здоровую философию природы. Политическую психологию им заменяет зоологический менталитет… И вы глубоко правы, Эрна, если бы нам удалось многое забыть… Я – безусловный сторонник единства, но если бы я был на Востоке и компартия взяла власть, не стану от вас скрывать, что предпринял бы небольшие меры предосторожности: Underground zwei, номер два!
Бартек, нервно скривившись, одобрительно кивнул. Ален хмуро пожал плечами. Напряжение разрядил поляк, прижавшись ухом к одному из стоявших у стены сейфов. «Там что-то происходит, – сказал он. – Вы думаете, я изучаю непреклонное сердце этих финансовых идолов? Оно реагирует на земные потрясения. Кажется, в северо-западном направлении отсюда начался артобстрел…»
Конрад повел Эрну другим путем: хорошее убежище должно иметь два выхода… Пара выбралась на бывшую центральную торговую улицу, странно сохранившуюся, странно оживленную. По сторонам возвышались кварталы разгромленных, опустевших домов со слепыми витринами; они смутно напоминали знакомые из географии пейзажи Колорадо или Афганистана: отвесные горы, похожие на средневековые замки… Вдоль тщательно расчищенной улицы вытянулась гигантской змеей колонна черных, рычащих грузовиков, освещающая себе путь неярким светом фар. Парень в кожаной форме проверил пропуск Эрны, регистрационную карточку Конрада. Внимательно оглядел их лица в свете фонаря. «Откуда?»
– Из постели, – с улыбкой ответила Эрна. – Завидно?
– Нет, фройлейн. Проходите. Не задерживайтесь в зоне.
Приземистые машины до отказа наполняли последние части пехоты, сгрудившиеся вокруг тонкоствольных пушек. Вдруг в ста метрах впереди в чернильном небе вспыхнула огромная белая звезда, озарившая невыносимым белым светом разрушенные здания, перистиль бывшего кинотеатра… Нечеловеческое сияние высветило алую феску, усы, кольца дыма: рекламу папирос «Хедив» над растерянной автоколонной.
– Точный ориентир, – прошептал Конрад. – Поспешим.
Звезда угасла в небесной тишине, внизу отчаянно ревели моторы. Она вновь вспыхнула неожиданным криком, жутким безумным «аааа!» Крик тяжко опустился на колонну, отзываясь в тысячах похолодевших тел. Человеческая масса заглушила его своей тяжестью, как заглушают угрызения совести, как хотят заглушить страх…
Конрад обнял Эрну за талию, для видимости, потому что из темноты за ними наблюдали настороженные глаза.
– Мне захотелось завыть, как тот безумец… Думаю, его уже нет в живых. Меня сдерживает дисциплина, но я задаюсь вопросом, в чем больше безумия, в дисциплине или в крике? Эрна, вы прекрасно изображаете женщину со стальными нервами, вы – как я. И все эти люди, молча едущие на бойню, бесполезную бойню, хотели бы завыть во всю глотку. Это успокоило бы их, колонна остановилась бы, особые части растерялись бы, и колонна опоздала бы на три минуты: Аааа! Бой бы закончился, не начавшись. Победители с трепетом вступили бы в этот безумный мир. И это, быть может, стало бы торжеством разума.
– Замолчи, – сказала Эрна, напрягшись, – замолчи, или я закричу.
Вдали раздались первые звуки канонады. Развалины задрожали, в ночи словно рвались огромные полотнища ткани. Люди молчали.
Значение оружия для человеческой жизни можно сравнить лишь со значением бумаги. На человека едва смотрят; робот, стоящий на посту, спрашивает «ваши документы», Dokumente; при сопоставлении дат, печатей и параграфов, разложенных по полочкам в его голове, примерно в трех сантиметрах под каской, рождается решение. Робот говорит: «Не все в порядке, пройдемте». Это может оказаться сигналом к вашему концу во всеобщем конце света… Ален, разумеется, попытался спорить с роботом, даже пресмыкаться. «Mein Kamerad! Sehen Sie doch! Да поглядите же!» Я
