Главврачу здесь было не место, это не входило в его задачи, и начальство могло бы устроить ему нагоняй. Он мрачно поприветствовал полковника, которого увидел сквозь толпу санитаров с носилками, и огляделся вокруг. Багровая голова полковника, вжатая в плечи, свидетельствовала о гипертоническом кризе. Если вы хотите навести здесь порядок, командир, постарайтесь сначала не грохотать, как бурдюк с пивом и дерьмом, и учтите, что на ваши проклятия, ругательства и приказы я положил… Полковник говорил тихо, главный врач заметил рваную рану на его бедре, покрытую грязью, сквозь которую белела кость… «Нет. Здесь я хозяин. Письменный приказ, найдите мне его, пожалуйста! Эй, вы, тяжелораненых несите ближе! Кретины! Продолжайте отбор, вы, соня… Увидимся в операционной…» Багровый полковник тупо смотрел на другого полковника, с зеленоватым лицом, которого несли на носилках. «Что с ним?» «Полковник ранен в живот, господин полковник…» «А, очень хорошо, дружище…» Скопление людей в вертикальном и горизонтальном положении вращалось под густыми белыми облаками. Главврач побежал к подъезду, окинув взглядом облака, растущие вдоль дороги бледные буки, массу раненых, которые, казалось, хором издают один гармоничный стон. Затем седовласый человек в белом халате преградил путь грузовику: «Идите к черту! Я не разрешаю разгружаться! Мест больше нет!» В воздухе послышался шепот: самолеты, самолеты, поторопитесь.
Медсестра Эрна наблюдала за хаосом из окна офицерской комнаты. Коппель исчез за поворотом, мелкими шагами идя к гибели, сомнений нет! Полковник сел в свой маленький зеленый автомобиль, на котором сероватой охрой был нарисован удав: удав поглотил его. Путь машине преградил грузовик, полковник вылез из брюха удава, размахивая короткими руками: никто его не видел и не слышал. Приглушенный сигнал тревоги настойчиво звенел – из-за леса показался низко летящий самолет. Эрна подошла к внутреннему телефону: «Заткните вашу несчастную трещотку, никто ее не слушает, сборище придурков!» На крыльях чудовища она различила символику противника. Он мрачно пролетел над IV госпиталем, не тронув его, но через мгновение долгий взрыв заставил зазвенеть остатки стекол (чем меньше стекол, тем больше они звенят). По автомобильному парку, предназначенному для эвакуации, били с неба прямой наводкой. Эрна посмотрела на часы. Время заняться мальчиком.
Слепой мальчик довольно быстро примирился с мраком, но у него гноилась рана в паху, утыканная зондами, смена которых причиняла ему жестокую боль. «Это вы, Эрна? – спросил он очень спокойно. – Это не здесь, да? Поговорите со мной. Я слышу все звуки. Знаете, я чувствую себя гораздо лучше. Я о вас думал. Что происходит?» «Ничего нового, Тони… Выпейте…» Раны в его безглазых орбитах не болели. После снятия повязки на его голову было страшно смотреть и одновременно трудно отвести глаза: густые вьющиеся темно-русые волосы падали на выпуклый лоб, у него был прямой нос, серьезный рот, огромные провалы на месте глаз, кое-где бледно-золотистые, опустошали это обреченное на вечный мрак лицо. «Если бы я могла верить в Бога!» – думала Эрна. Она решила сделать слепому последний, успокаивающий укол, как только будет возможно «Пусть спит, пусть спит вечным сном, бедный Тони». Если она еще любила кого-то на земле, то этого большого ребенка, погруженного в вечную ночь между небытием и оставшейся горькой жизнью… Его досье, составленное юмористом, которого следовало бы расстрелять, гласило: «…22 года… Художник… Пострадал при взрыве…»
Однажды у них состоялся такой диалог: «Вы мне доверяете, Тони?» «Да». (Эрна старалась не упоминать о слепоте.) «Как вы думаете, какая я?» Он задумался, его лицо странно озарилось улыбкой – одними губами. «Молодая, очень молодая…» (Эрна почувствовала себя старухой, спасибо, слепой!) «Высокая… Худая… Ухоженные волосы, длинные, собранные в косы… Терпимая… Понятливая. Простая…» (Жесткие волосы Эрны начинали седеть. Терпимая, конечно, до смерти, и все же слово прозвучало как пощечина. Понятливая, да, и знающая, что самая ужасная мука – понимать. Простая, но адски сложная…) «Вы немного ошиблись, Тони. Никаких кос, гладкая прическа…» Пусть думает, что я молода! «Дайте мне вас потрогать», – сказал он, протянув прозрачную руку. Она взяла ее в свои. «И я жесткая…» «Такой и надо быть», – сказал слепой глубоким голосом. «Знайте, Тони, и отвечайте мне серьезно. Я ваш друг. Вы хотите жить? – или (выразительно, вполголоса) нет?» Она заметила почти неуловимое подрагивание ноздрей, губ, преждевременные морщины у рта… «А вы думаете, я смогу жить, Эрна?» (Всегда, всегда нужно предавать и лгать!) «Да». «Тогда хочу». Нужно изменить состраданию, последней форме любви. Медсестра чувствовала, что сейчас она солжет снова. «И хорошо, вы будете жить, Тони, я уверена». Она выдавила из себя смех (и смех может лгать!). «Я никогда не ошибаюсь…» Дежурный врач отдыхал сутки, она могла в этот день освободить Тони. И пожалела, что не сделала этого.
