Часовой проходил как раз над ними, глядя в сторону и опустив голову. Француз тихо сказал: «Blut und Tod! Кровь и смерть!» Часовой резко остановился, они услышали, как он передернул затвор автомата. «Не шевелись!» – прошептал француз итальянцу. Хорват пошевелил своими подставленными солнцу босыми ногами. И вдруг закричал, жалобно и долго: «Nein! Nein! Nein!» Часовой затрясся от бешенства, казалось, он обезумел. Но ничего не произошло. Хорват снова впал в тупое оцепенение. А затем из пролома в стене выглянул человечек в фуражке. Он походил на филина, ослепленного солнцем. Часовой пошел дальше, филин исчез. Затем он вошел в огороженный участок через светлую деревянную дверь. Подскочил к волосатому хорвату и смотрел на него некоторое время безо всякого выражения. Что-то короткое и твердое с приглушенным шумом несколько раз обрушилось на нечесаную голову узника, который наклонился на бок, испустил вздох и упал, странно сложившись под прямым углом. По лбу его потекли струйки темной крови. Человек в фуражке распрямился, блеснув серебряным орлом, и повернулся к двум другим заключенным. Его ботинки скрипнули, он был тщедушен, элегантен, опоясан черной портупеей. Плечи сгорблены. Итальянец, повернувшись к нему спиной, лежал не шевелясь. Француз, оставаясь лежа, отдал честь. Филин покачивал куском металлической трубы, которую сжимал в руке. На секунду свет, казалось, померк. Филин повернулся на каблуках. Затем узники услышали, как хлопнула дверь.
– Уф! – произнес Ален.
Итальянец приподнял край гимнастерки, показав рукоятку какого-то инструмента.
– У меня было это, но нас бы оно не спасло. Помолчи, тут делать нечего, только воткнуть охраннику между лопаток, когда стемнеет. Только бы выбраться отсюда!
Солнце пригревало. Теперь часовой, когда проходил мимо, всякий раз замедлял шаг. Кровь хорвата, уже натекшая темной лужицей, казалось, гипнотизировала его. Ален кусал губы. Он произносил тихо, как бы про себя, подставив затылок автомату:
– Blut, Blut, Blut, Tod, Tod und Tod! Кровь, кровь, кровь, смерть, смерть и смерть!
– Замолчи же, наконец, – выдохнул итальянец. – Ты нас погубишь…
– Вполне возможно, – ответил Ален.
Его исступленный голос продолжал совсем тихо: «Кровь, кровь, кровь и смерть, смерть, кровь и смерть, кровь…»
Серо-зеленая шинель замерла над ними в небесной синеве, залитой полуденным светом. Тихо, подражая голосу француза, часовой приказал: «Schweigen! Молчать!»
Француз лишь понизил голос, но шептал по-прежнему отчетливо и исступленно: «Кровь, кровь, кровь, смерть, смерть и смерть, кровь, кровь, кровь…»
Это длилось секунды или минуты, время сгустилось, оно свертывалось как кровь. Темная лужица становилась все больше. Часовой пошел неровным шагом, мостки под ним заскрипели. Ален продолжал бормотать свое заклинание. Скрип мостков прекратился, неожиданно раздался звук падения, и залитый солнцем двор застыл в тишине. Часовой упал на колени перед вышкой; каски на голове больше не было, бритая мальчишеская голова уперлась в доски.
– Я его сделал, – сказал Ален, на лбу его выступил пот. – Я так и знал.
На другой вышке засвистели. По мосткам застучали шаги. Несколько силуэтов склонились над часовым, а затем потащили как куль по лестнице. Безусый парень в полицейской фуражке и с гранатами на поясе нервно шагал взад и вперед по мосткам.
– Нам крышка, – сказал итальянец.
– Да, – ответил Ален.
Средь бела дня события развивались как в кошмаре безумца. Новый часовой разглядывал лужицу крови под головой хорвата. Ален снова забормотал свою литанию: кровь, кровь, кровь, смерть. Парень в полицейской фуражке расхохотался. Ответом на его смех был далекий шум машин, он усиливался и превратился в гром урагана, шабаш канонады. Смех парня с гранатами на поясе оборвался, превратившись в икоту. Через пролом в стене Ален заметил, как в главный двор вошли два начальника. Итальянец быстро перевернулся на спину, крестом раскинув руки, и рассмеялся во весь рот, всем телом, жмурясь на солнце. Голова его оказалась рядом с темной лужицей, казалось, он, смеясь, тоже исходит кровью. Продолжалась кровавая литания, продолжался далекий шабаш артиллерии, продолжало спокойно светить солнце, резкие команды разорвали воздух.
…Итальянец и француз вместе предстали перед двумя начальниками в чистом кабинете; на подоконниках цвели герани. Они браво отдали честь. Начальник дивизиона иностранной рабочей силы при Чрезвычайной службе безопасности (и т. д.) самолично допрашивал француза, в то время как, с целью ускорить дело, заместитель начальника Гражданской обороны при Департаменте чрезвычайной мобилизации при службе Контрразведки тайной государственной полиции (или что-то вроде этого) Гутапфель занимался итальянцем. У Фаукеля была прическа ежиком, казалось, он все время жевал, но это был тик. У Гутапфеля были напомаженные волосы, накрахмаленный воротничок, обтягивающая гимнастерка, широкий нос, лицо напоминало рыло. У одного глаза прищуренные, маленькие и влажные, у другого угасшие и выпуклые. Они не доверяли друг другу.
