«Слышите, – шептал Фаукель на ухо Гутапфелю, – там жарко приходится… На севере». «Думаете, на севере?» Где проходит единственная хорошая дорога для подвоза продовольствия и эвакуации? Нас что, решили бросить тут или приказ об эвакуации все же придет? Погибнуть в бою было бы прекрасно, но кто тогда спасет нацию? А мы, все-таки, цвет нации. Последняя речь гауляйтера вдохновлялась приказом фельдмаршала, как будто сейчас время для эпической литературы!»
Между ними вклинилась голова красноглазого филина в фуражке, высокая тулья которой походила на гребень петуха; он говорил, а два начальника разглядывали узников.
«Очень хорошо, – сказал филину Гутапфель, – одобряю!» Из соседней комнаты послышались женские рыдания, усталый голос кричал: «Не хочу! Не хочу!» Мужской голос приказал: «Тихо, шлюхи!» – и в ту же секунду грохот артиллерии, казалось, стал ближе. «Это наши тяжелые орудия», – с надеждой сказал Фаукель, на лбу его выступила испарина. Его коллега Гутапфель поковырял в носу жирным пальцем, а затем напустил на себя невозмутимый вид, став похожим на Гинденбурга (хотя был значительно моложе его). Рыдания в соседней комнате прекратились, затем послышались снова. «Я жена члена Партии! Вы не имеете права!» Молодой и напомаженный Гинденбург скорчил рожу бульдога, собирающегося укусить. «Заткните этих истеричек! Ни слова больше!» «Да, господин командующий». Стук каблуков, распрямившиеся плечи филина напомнили, что дисциплина еще существует. Пушки на севере заухали, прогремели и затихли разрывы снарядов, и в ту же секунду рыдания за стеной внезапно оборвались.
«Объяснитесь!» – сказал Фаукель французу. «Пителли, дезертировал на сторону врага, – тихо прочитал Гутапфель. – Вы признаете факты?» Смертоносное обвинение, ставшее банальным, волновало его не больше кражи консервов, грабежа, антипартиотических высказываний, совращения дочери беженцев рабочим-поляком; если бы в разбомбленных городах закон действительно выполнялся, расстрельные команды должны были бы работать непрерывно (когда людей не хватает для более срочных дел), а концлагеря стали бы безразмерными. Фаукель слушал объяснения француза, который, без лишних жестов развивал неопровержимую аргументацию буйнопомешанного. Фаукель изучал этого грязного, решительного и рассудительного молодого человека, ибо французы начинали в его глазах возвращать себе тень былого престижа победителей 1918 года. Он помнил оккупацию Рейнской зоны; и Де Голль, конечно, был личностью. Ален без ошибки перечислял взорванные мосты, перегороженные пути, запрещенные проходы, застрявшие в дороге поезда, приказы контроля, контрприказы Второго контроля, с которым он встретился по пути, не забыв отметить, что обнаружил унтеров Третьего контроля разорванными на куски в комнате, забрызганной кровью до потолка, Blut, Blut, Blut! кровь, кровь, кровь! Это было ужасно, голов он не увидел! «Идите!» – прервал его Фаукель. Он заключил, что город Альштадт не лежал на пути этого военнопленного-добровольного-работника-в-отпуске-по-состоянию-здоровья, однако он не смог пойти другой дорогой, учитывая его лояльную решимость не нарушать никакие приказы.
С некоторых пор Фаукель не выносил вида, самой мысли о крови, «нашей крови». Он возвратил французу его бумаги, добавив к ним еще одну, сиреневую, на которую поставил печать. «Отправляйтесь в распоряжение Рабочей силы на площади…» Сердце Алена забилось. Эта Рабочая сила на площади еще существует? Да ты перетрусил, командир.
А на его месте уже сидела хорошо одетая дама, призывая в свидетели некого оберлейтенанта и показывая документ не на свое имя, а на имя убитой женщины. Фаукель, которого отвлекала канонада, наконец, понял, что по этому документу женщина получала продовольствие за покойницу. «Это моя свояченица, я приютила ее дочь, Грету, ее муж пропал без вести, оберлейтенант заверил меня, что…»
– В чем же вас заверил оберлейтенант? Я, видите ли, не могу воскрешать мертвых своячениц!
И продолжил:
– Ложь есть ложь, не так ли?
Неожиданно его крик перешел в бормотание, поскольку он обнаружил интересный документ.
– Ваш муж член Партии, шофер интендантства?
Ну да, и он на хорошем счету, мой муж, спросите в 12-м отделе… Поскольку приказ об эвакуации может поступить с минуты на минуту, надо обхаживать шоферов, и именно из 12-го отдела… «Хорошо, вы временно освобождаетесь, следствие будет продолжено, пришлите ко мне вашего мужа…» Итальянец Джакомо Пителли доказывал офицеру Гутапфелю, что бомбежка заставила его потерять голову; что начальники работ и их заместители исчезли; что у него был только один путь к бегству, только один, туда, где противник, но он этого не знал и был уверен, что сможет обнаружить остатки своей команды. «Вы что, не видели, откуда стреляют?» «Стреляли с неба, Herr Kommandant, над нами разверзся ад…» «Довольно, – принял решение Гутапфель, энергично почесав ляжку. – Отдать под Военный трибунал…» Филин не посмел сказать, что не знает, куда вести заключенного, и что Военный трибунал больше не заседает…
