Он выиграл! Из-под дивана торчали горлышки бутылок, плохо спрятанных под книгами и бельем. Прекрасно, великолепно, невероятно! Расстрел после пьянки – это был бы все же достойный конец. Ален сбил тесаком горлышко и жадно глотнул мозельское вино, превосходное вино, созревшее под нежным мирным солнцем; вино озарило разум, возродило оптимизм, придало небывалый блеск счастливой звезде… Он явно выпил лишнего, потому что его тело начала обволакивать усталость, одновременно тяжелая и легкая. Спать здесь было бы неразумно. На часах лишь пять часов, ночь наступит нескоро. Часы тикали, как все часы в мире, их ничуть не смущало ворчание пушек. И меня оно не смущает, славный механизм, что ты скажешь о течении времени? Глупости, ты отсчитываешь минуты, не зная, что это такое, скупой считает свои деньги, генерал бомбы, бродяга вшей, палач жертвы, никто не ведает…
Хорошая песня! Ален отбил горлышко другой бутылки. Глотнул.
Курильщик Бодлер! Не нужно было о нем вспоминать. Memor esto, смертная казнь. Я в порядке, то есть напился, вино хорошее
Поблескивал тесак, последнее оружие последнего бойца последнего часа последней битвы в последнем городе… И глаза пьяного человека вытаращились, окружающее изменилось. Жизнь – это продолжение, смерть – разрыв, между ними – война, вой снарядов, поднимающиеся столбы дыма, грибы облаков, поразительное ощущение того, что я весь, да, я, целый, у себя дома, на улице Флерюс, стоит только руку протянуть, вот так – руки надо бы помыть, а неохота, у меня руки как у мусорщика, о-ля-ля! А если я подойду к книжной полке, вот так, возьму Боттичелли, вот, открою его…
Я уже не думал, что это возможно, Господь или Люцифер. Матильда закричит, увидев меня здесь. «Не вставай в ботинках на диван, Ален!» – скажет она. «Смешно же, Тильда…» Он открыл большую книгу в картонном переплете. Фигуры женщин с длинными шеями и кроткими глазами в окружении листьев и цветов, образы Боттичелли приблизились к нему. Смотри, Тильда! Какая точная линия! Любовный пыл в каждой черточке, высшая ясность чистоты. Реальное видение, идеально превосходящее реальность, как главное, вечное, превосходит несущественное. Книга Лионелло Вентури или Жака Мениля? Эти двое все поняли. Для портрета Жака Мениля понадобился бы твой карандаш печальных времен, Боттичелли… Мениль умер, Сандро. Алессандро ди Мариано Филипепи Боттичелли, имя звучит как стих. Его сила не в том, чтобы выразить мечту, а в удачном синтезе мечты о Золотом веке и облагороженной реальности: своего рода совершенство правды. Лицо близится к архетипу, созданному тысячелетиями, которые отточили человеческий облик. Материальное лицо вбирает в себя ушибы, искривления, изъяны, ожоги, все несчастья оставляют свой след на глине-плоти. Оно скорее плотское, общественное, чем правдивое. Сандро придает ему извечную юношескую округлость, юность без заглушенных сожалений, глаза чуть увеличены для чисто визуального эффекта, потому что он, Сандро, знает слабость наших глаз и лечит их. Научитесь видеть так, любите целителя наших очей! В глазах боттичеллиевских покой очарования цветов. Вытянутые женские фигуры напоминают растущие молодые деревья, обласканные ветром и солнцем. Никаких трюков, он рисует глаза по правилам, гораздо лучше, чем нам видится, извлекает их из плоти и абстракции, геометр-волшебник Сандро! Придает подлинную, но прекрасную свежесть, промывает вам глаза. Выражение их ясно, это настоящие глаза, в них жизненная сила, твердость кристалла, но и кристальная тревога, ибо они видели, как рассеиваются облака лжи. В них серьезная улыбка, за светом тень, они, не мигая, глядят на трагедию, ибо в них весна. Трагедия отражается в них, но не внушает им ужаса. Затихший страх, который еще живет в глубине зрачков, – от знаний и тайн, укрощенных невинностью…
