Где мое «Этрусское искусство»? Что с ним, Бога ради, с моим «Этрусским искусством»? Я запретил кому-либо давать эти книги, вы хоть раз встречали кретина, способного вернуть их? – Он рылся в книгах, сердился, пальцы дрожали. Нашел книгу Кандинского, «Абстрактное искусство». Кандинский начинает выделять из реальности цвета, свет, объемы, сущность, это метод абстракции, но еще более сведения явления к конкретному, вовсе не абстрактному символу – и вот упрощенный, но насыщенный пейзаж. Доведя метод до конца, Кандинский пришел к чистому ментальному знаку, условному как алгебраический Х, которым можно, не лишив значения, обозначить треугольник, звездочку или точку, да, точку, совершенное неизвестное, сведенное к минимуму существования. Абстракция, разрушение. Художник, желающий заглянуть за пределы видимого, имеет в своем распоряжении лишь палитру знаков, которые перестают быть образами, символами, приближаясь к числу; остановись, старина, ты упускаешь землю, она, земля, жива и прекрасна, ты растрачиваешь формы, ты готов предать реальность, ты теряешь излеченные глаза Сандро… Абстракция дошла до черно-белых клеток Мондриана; прямые линии, углы, хитроумные вариации на тему тюремных решеток. Бедняга Мондриан помнит, что цвет существует, и в углу застенка чуть растушевывает акварель, конечно, лучше, чем ничего, но после красная блуза, цветастый платок кажутся прекрасными, незабываемыми! От искусства остается лишь тюремная белизна. Вы считаете, что это сильно, – не отрицаю. Слишком сильно и слишком мертво.
Тюрьма, тюрьма, я предпочел бы композицию Рафаэля, мученичество… кого? Ну вот, из-за доброго вина я перепутал мученичество и избавление, но, в конце концов, это, возможно, одно и то же, не следует ли мученичество за избавлением? Это «Избавление святого Петра», оно хранится в Ватикане, если только Ватикан еще не разрушен бомбами избавления… На первом плане решетки, Мондриан только это и перенял! За решетками группа воинов-стражников и ангел, источник света небесного, старый Петр в цепях, ослабевший, не понимающий, что пришло избавление, или знающий, что оно еще мрачнее, чем мученичество в застенках…
Где бутылка? На дне ее источник. Я пью из источника как архангел, ветер колышет кустарник, решеток больше нет, кто-то идет. Женщина, Матильда, нет, Матильда, это невозможно, я слышу, как кто-то спускается из лесов Боттичелли…
Он крикнул:
– Кто здесь?
Ален схватил тесак. Хлопнула дверь кухни… «Я, Бригитта… Гертруда ушла? Кто вы?» Ален положил опустошенную бутылку, заметил раскрытые книги по искусству, в руке поблескивал тесак. В голове покачивались волны. «Кто? Ален, вот кто. Я вас видел на моей выставке, у Фортюне, да?»
Вошедшая была в узком пальто и белом берете, с длинной боттичеллиевской шеей, это правда, но бедное лицо безумно, в глазах двенадцатилетней девочки дыхание адского пламени, ты больна, скажи! Откуда ты взялась? Ты похожа на сумасшедшую, это естественно, это пройдет – или не пройдет, главное, пей, еще осталось. Ален отбил горлышко бутылки, подал ее Бригитте, пролив светлую жидкость на книги, забрызгав руки пеной, у меня грязные руки, вам это, может быть, неприятно, мадемуазель. Пейте не все, оставьте мне. Вошедшая спросила:
– Гертруда ушла?
– Черт! Ушла с любовником… Присядьте, вы очаровательны. Что-то не так? Вы мне тихонько расскажете, что происходит. Знаете, можете мне довериться. У меня волосы шевелятся, но это из-за доброго вина…
Вошедшая повторила: «Кто вы?» – так настойчиво, что сама поняла. «Француз, да? Художник? А это зачем?» Она показала пальцем на тесак. «Не трогай это, или я тебя…», – прикрикнул Ален негромко. Он почти отрезвел. Горе всем, я буду защищаться! Бригитта сказала:
– Вы пьяны. Вам нельзя здесь оставаться. Идите ко мне. Проспитесь. Ну, вставайте же.
Он улыбнулся и подчинился. Молодой, с ясным лицом, шатаясь от усталости. «Я пойду, куда вы пожелаете, императрица. Вы прекрасны. Выпейте еще, чтобы доставить мне удовольствие, и я прикончу бутылку…» Бригитта сделала несколько глотков сухого вина.
– Дайте мне руку. Никто ни о чем вас не спросит. Без-Двух меня знает.
– Без чего?
(Алгебраический Х, точка, сведение к абстракции, к небытию. Меньшее на меньшее равно большему…)
– Франц. Он потерял руку и ногу, и тогда его прозвали Без-Двух. Он славный.
– А если я допью? Это будет безо всего. Ноль. Точка.
Ален подбросил тесак в воздух, поймал его как жонглер, едва не уронив, повеселел.
– Нулевой точки не существует, – печально сказала Бригитта, – и ничто не кончается.
Он спрятал тесак под одежду и взял Бригитту под руку. Под пролетом моста, быть может, занесенным сюда ветром, он поискал глазами воду. Воды не было. Бригитта помогла ему взобраться по лестнице. «Ложитесь. Спите». Ален растянулся на постели, раскрыл книгу по искусству. Книга выпала из рук. Как хорошо уснуть в конце, как хорошо…
