— Министр Ло уже пожертвовал одним из своих сыновей. Мы не можем… — Синьюэ покачала головой, — однако освободить его от дознания…
— Это все равно что повесить его на мишень лучшикам, — закончил за императрицу ее брат, — лучшего способа дать повод подозревать его, а с ним и нас, мы не отыщем.
— Раз уж заговорили о Небесной госпоже Линлинь, — Моу Лижэнь пропустил между пальцев холеную бородку, — примеры сиятельной Чжучжэн и дамы Со становятся все заразительнее. Даму Люй едва успели вынуть из петли — она сочла себя униженной тем, что стражи говорили с ней непочтительно и посмели толкнуть. А чета Дэн не притрагивается к пище и питью, заявляя, что их удерживают во дворце грубым произволом. Если знатные семьи Цзиньяня начнут терять родичей, это не укрепит их союза с нами.
Синьюэ сжала виски руками. План, такой продуманный, разваливался прямо на глазах. Как и куда исчезла соколиная печать? Неужели ее скрыли после того, как Чжэнши приложил печать к последним указам? Вдруг в ларец уже тогда заперли искусную иллюзию, а подлинник унесли? Но заклинающие подтвердили, что на ларце нет ни малейшего следа колдовства, только священные охранительные знаки…
Эти же гадатели сочти и день затмения благоприятным для оглашения беременности Шучун. Синьюэ устало опустилась на подушки.
— Мы зашли слишком далеко, — глухо проговорила она, — пусть нет соколиной печати, но у нас есть прочие священные реликвии Цзиньяня: меч, зерцало и знамя. Нужно короновать Шэньгуна. Как только его имя будет оглашено — Яни подожмут хвосты. Они не осмелятся.
— А что Его высочество Шэньгун, государыня сестра? Мне показалось, что в ночь кончины возвышенного государя Чжэнши он был готов принять сторону Чжучжэн и Его высочества Шэнли.
— Я прикажу ему материнской волей. Я за вотосы втащу его на Яшмовый трон, если потребуется.
Они зашли слишком далеко, чтобы отступить. Решение подменить завещание — вот что стало последним шагом, после которого поворот назад был невозможен. Но даже там, у смертного ложа Чжэнши, еще оставался небольшой шанс вновь отступить и немного выждать, как она делала все двадцать лет, что была императрицей только по титулу. Краткая оплошность под действием охвативших ее эмоций — сродни той, что допустила дурочка Шучун с дамой Пэн. Можно ведь было просто швырнуть в лицо Чжучжэн и ее щенку победу и позволить недолго ей поупиваться, а потом тихонько умертвить, чтобы Шэньгун остался единственным наследником и неоспоримым преемником брата. Но ненависть слишком застила ум. А растерянность и злость от неудачи с подменой завещания и от того, что Шэньгун осмелился возражать, заставили потерять голову. Победа ведь казалась так близка… проклятый министр Ло, ну как же он не догадался дать ей знать, что затея с подменой завещания не удалась?
— Пусть молодой глава Со заберет тело своей родственницы и удалится на срок положенного скорбного затвора, — негромко проговорила Синьюэ, — пошлите верных людей, чтобы даровать последний сон принцу Шэнли. И собирайте всех, кому положено по рангу, в зале Вознесенного Сокола.
Нечасто в истории Цзиньяня бывало, чтобы оглашение преемства происходило более чем через два дня после кончины государя. Ученые могли упомянуть лишь три или четыре подобных случая, и каждый из них был вызван невероятным стечением обстоятельств. Вопрос о преемнике государя обычно успевали решить быстрее — тем или иным образом.
И еще реже церемонию проводили в такой тревожной спешке. Государь Чжэнши болел долго, и готовились к его кончине во дворце уже давно, но все равно в каждом взгляде, в каждом жесте людей сквозила неуверенность. Ни тени торжественности и приличествующей скорби по усопшему императору, ни намека на величие мгновения — только подавленный страх, сдерживаемая растерянность, тревожное ожидание. Даже наряженные в соколиные накидки девочки, которые несли завернутые в затканный золотом лазурный шелк священные реликвии Цзиньяня, казались испуганными и выглядели так, словно вот-вот уронят свою бесценнцю ношу.
Облаченные в траурные накидки из некрашеного шелка придворные и высшие сановники казались сборищем призраков, усиливая тягостное впечатление. Поддерживая под руки, дамы провели к месту императрицы-супруги поблекшую и поникшую Шучун. У ложа умирающего свекра ее не было — носящей царственное дитя не пристало видеть смерть, — но на оглашении преемства ей надлежало присутствовать.
Растерянный и бледный министр Цай тщетно пытался придать себе надлежащую печальную торжественность. А вот советник Юн, несмотря на заметно покрасневшие глаза, являл собой истинный образчик высшего сановника, присутствующего на пусть и скорбной, но величественной церемонии. Синьюэ впилась взглядом в его лицо, ища хоть малейшие подтверждения своим подозрениям. Хоть что-то, что избавит их от необходимости отдавать на дознание всех, кто допущен к священной печати. Те, кто доказал свою верность, слишком дороги, чтобы относиться к ним как к простым шашкам на доске…