По знаку Моу Лижэня тишину нарушило гудение церемониальных гонгов, возвещающее о прибытии наследника. Однако в высоких дверях зала Вознесенного Сокола никто не появился. Среди собравшихся пронесся сдерживаемый нервный шелест голосов.
Синьюэ сжала руки так, что ей казалось, будто из-под ногтей вот-вот брызнет кровь. Где Шэньгун? Где ее сын, во имя Небес?
— Слуга смиренно молит о прощении за допущенное промедление, — возникший на пороге зала Гань Юнтай, секретарь Шэньгуна, преклонил колени, — по поручению Его высочества почтительно извещаю о решении Его высочества удалиться в скорбный затвор. Его высочество с болью в сердце извещает государыню, что почтение к священной воле возвышенного усопшего императора Чжэнши превыше его почтения к воле императрицы матери.
Гань Юнтай продолжал говорить об отказе Шэньгуна принимать участие в церемонии преемства и о его готовности ожидать явления истинной воли отца. Размеренный голос не дрожал и не сбивался. И каждое слово раскаленным гвоздем вонзалось в сердце Синьюэ. Как так вышло? Почему Шэньгун решил предать ее? Проклятие Чжучжэн сбывается?
Стены зала на миг закачались перед ее глазами. Потянуло запахом жженого сандала. Откуда? Его не жгут на дворцовых церемониях…
— Разум государя моего сына смущен горечью и скорбью утраты, — Синьюэ понимала, что не может оставить эти слова без ответа, — я прошу отнести ему мое материнское вразумление…
Ее слова оказались прерваны жутчайше и непочтительно. Офицер дворцовой стражи с траурной лентой в прическе быстро вошел в зал, чуть не сбив Ганя Юнтая. Кратко преклонив колено, он устремился к Моу Чжэнгуаню, не обращая внимания на растерянных возмущенных сановников.
Как в кошмарном сне Синьюэ видела, как позабывший о приличиях воин что-то говорит ее брату. Как на глазах темнеет лицо Моу Чжэнгуаня. Как он что-то коротко бросает подоспевшей к нему даме и, резко развернувшихсь, покидает зал, не известив никого.
— Прошу засвидетельствовать Его высочеству мое почтение и преклонение перед высотой и добродетелью его сердца, — голос Янь Жунсиня, склонившегося перед Ганем Юнтаем в церемониальном поклоне, был ясен и холоден, как морозное утро, — да пребудет он вечно под благословение праведной Небесной принцессы Линлинь.
Синьюэ казалось, что она вот-вот лишится сознания. Дама, склонившись к ее уху, передала слова Моу Чжэнгуаня — неким образом Пэн Мэнъяо проведал об исчезновении печати и отсутствии подтверждения завещания усопшего государя. Возвестив о преступном убийстве своей сестры и попытке захвата трона, он взбунтовал конницу столицы, поднял военное знамя, провозгласил государем Шэнли и сейчас с боем прорывается из Гуанлина.
Пэн Мэнъяо… следовало удавить этого мальчишку следом за его сестрой! Но Шэньгун требовал не лишать брата погибшей наложницы должности. Как он узнал о том, что дама Пэн умерла не своей смертью?
— Именем и словом рода Янь я отказываюсь свидетельствовать этой подложной церемонии, что вершится вопреки закону Земли и Небес, — голос Яня Жунсиня проникал во все уголки зала, хотя, казалось, он вовсе не повышал его, — призываю Небесную принцессу Линлинь в свидетели моих слов.
— Высокий господин Янь, мы разделяем вашу скорбь по усопшему государю и госпоже сестре вашего отца, что помрачает ваш разум и побуждает говорить речи, разжигающие смуту… — начал Моу Лижэнь.
И тут случилось невероятно. Неизменно торжественно-церемонный, неукоснительно соблюдавший приличия даже в незначительных мелочах Янь Жунсинь прервал того, кто был старше его возрастом и чином. Прервал, резко вскинув голову:
— Деяния рода Моу и государыни императрицы разжигают смуту, в которой вы пытаетесь обвинить меня, — его глаза ярко сверкнули, — я удаляюсь, ибо благородному мужу не пристало общество лжецов и позабывших о добродетели.
Янь Жусин резко развернулся и пошел к выходу. Следом за ним потянулись люди его свиты. Синьюэ заметила, что, неловко оглянувшись, к ним примыкают некоторые из придворных.
Один из сыновей Моу Чжэнгуаня попытался заступить Яню Жунсиню дорогу, но его резко отстранили. Синьюэ опустошенно покачала головой, понимая, что не может осквернить дворец бойней.
Пусть. Пусть уходят, не пряча более свои лица под масками. Они запомнят всех. Когда Шэнли будет мертв — всем останется только склониться перед Шэньгуном и принять наказание за непокорность.
В руках Моу дворец и столица. Они сильны, они долго к этому готовились. Она сможет вразумить Шэньгуна и призвать его к повиновению. Ничего еще не было потеряно.
Шэнли стоял у алтаря в дворцовом храме, бездумно вороша пальцами уже остывший пепел. Пусть уже более двух дней не было вестей из Гуанлина — он знал, что отец мертв. Все чувства словно враз оглохли. Мир потерял половину своих красок.
Отец так давно болел. И всек равно оказалось невозможным быть полностью готовым к этому. Что-то невероятно важное покинуло его навеки, чтобы уже никогда не вернуться.