В конце концов он и вовсе отрекся от Габи. Ее арест в «Хоул фудз» оказался для него последней каплей. Вместо того чтобы снова поместить ее в дорогостоящую клинику, Патрик позволил властям зашвырнуть ее в фургон и упечь в одну из жутких государственных психиатрических лечебниц. Как ни пытался он себя убедить, что то была жестокость из любви, на деле он просто сломался. На следующий вечер зазвонил телефон, и на светодиодном экране обозначилось название психушки. Патрик и Лили как раз находились на кухне, мыли посуду после очередного молчаливого, гнетущего ужина. Они переглянулись, он покачал головой, и она кивнула. Потом прослушали оставленное Габи сообщение – мольбы снять трубку. Телефон зазвонил еще раз, и кухню огласило новое послание, на этот раз куда более истеричное. Они сбежали из дома, укрывшись в мультиплексе на каком-то абсурдном боевике. По возвращении домой их поджидало шестнадцать новых сообщений. Патрик стер их, не прослушивая.
Через четыре дня нагрянула полиция. Он лежал в отключке на диване – к тому времени он уже пил не просыхая, устремившись в длительную погоню за забвением. Услышав трагическую весть, Патрик опустил взгляд и обнаружил, что на нем лишь один носок. Поскольку он явно набрался выше нормы, копы подвезли его. В больнице у него спросили, его ли это дочь. Его одолело искушение ответить: «Нет, даже близко не она».
По прошествии следующих нескольких дней, за которые он перенес похороны и все им сопутствующее, на него снизошло ужасное осознание.
Он обманул ожидания Габи. Ни больше ни меньше. Вина лежала на нем. Он приходился ей отцом, а отцы спасают своих детей. Отцы не вздыхают украдкой с облегчением, когда их дочери пропадают в глухомани, прихватывая с собой и свои мучения. Отцы отвечают на телефонные звонки. И отцы не дрыхнут на диване, когда их дочь наконец-то усмиряет свою бездонную и непостижимую боль, в то время как в нескольких метрах от нее чужие дети уплетают «Хэппи мил». Он обманул ее ожидания, и никто – никакой эрудированностью, никаким опытом и никакой проницательностью – не сможет его в этом разубедить.
Уже после трех кусков украденная еда не лезла Патрику в горло. Именно так всегда и проходило: изначальная вспышка аппетита гасилась неспособностью его организма справиться с хоть сколько-то значимым количеством еды. В последний раз он целиком съел порцию несколько месяцев назад. Мужчина выбросил мусор в ближайшую урну и поехал в офис, по дороге сжевав три мятных леденца. Секретарша озадаченно улыбнулась ему. Патрик не знал ее имени – Грифф предпочитал услуги временных сотрудников, во избежание выплаты пособий. Кара, что ранее работала на него и еще двух брокеров, давным-давно мигрировала на должность поближе к более продуктивным боссам.
Энн Николс уже сидела в кабинете. Она приветствовала его появление суровым осуждающим кивком.
– А я уж думала, вы меня бросили, – заявила женщина, хотя Патрик прибыл даже на несколько минут раньше назначенного.
Николс была его старейшим клиентом, как в плане возраста, так и в плане продолжительности их сотрудничества. Она заглядывала раз в месяц убедиться, что ее сбережения в целости и сохранности. Впрочем, на самом деле ей просто хотелось поболтать. Актив Николс составлял всего триста тысяч – для «Эмерсон уэлт мэнэджмент партнерс» сущая мелочь, – однако она тряслась над ним, как над многомиллиардным фондом. Женщина производила впечатление вдовы, хотя время от времени вскользь и весьма невразумительно упоминала какого-то Отиса – лишь где-то на ее десятом визите у Патрика начали закрадываться подозрения, что это муж, а вовсе не собака. Он предполагал, что Николс известно о его скатывании по наклонной, и все же она продолжала его держаться. Патрик надеялся, что не из жалости, пока однажды ему не пришло в голову, что это не имеет значения.
Как обычно, Николс отводилось полчаса, хотя дела, как правило, не занимали у них и десяти минут. Таковые представляли собой лишь совершенно необязательную ревизию ее счета. После отчета Патрика в большинстве случаев следовала куда более продолжительная болтовня о чем угодно, начиная с погоды и заканчивая воспоминаниями о временах, когда Энн водилась с Этель Кеннеди, вдовой сенатора Роберта Кеннеди, которая была отнюдь не такой святой, как все воображали.
– Я ни за что вас не брошу, – заверил клиентку Патрик, хотя все его внимание было приковано к зловещему стикеру, прилепленному к клавиатуре его компьютера. От Гриффа, партнера-распорядителя фирмы. «Нужно поговорить».
– Слыхали про убийство? – отозвалась женщина.
– Убийство?
– У Бондурантов.
Фамилия была ему вроде как знакома.
– Да они живут здесь, в городе, – напомнила Николс. – На Локаст-лейн.
«Локаст». Название ворвалось в его сознание, словно колонна танков в узкую улочку.
– Их сын заболел лейкемией, когда учился в Уолдовской школе, – не унималась Энн. – В честь него назвали благотворительный забег. Потому что он состоял в кросс-команде.
