Она решила, что я не стану возражать, потому что обычно всегда молчу. Знаю, я раздражена из-за ссоры с Уиллом, но уверена, мама никогда бы не предположила, что Грейсон предложит им остановиться в своем доме на пару лишних дней.
– Конечно.
В воздухе витает странное напряжение, но я не знаю, как его разрядить. Мама Уилла встает и прочищает горло. Она держит в руках альбом Генри для набросков, который я определенно бы спрятала, если бы меня не застали врасплох.
– Хэлли, ты занялась рисованием? Очень неплохие рисунки.
– Да, неплохие, но они не мои. Это альбом одного моего друга. Должно быть, забыл забрать.
– Дай-ка посмотреть, – просит мама, перекладывая бокал в другую руку, чтобы дотянуться до альбома. Из него выпадает на пол листок бумаги. Если бы я так не нервничала, я бы посмеялась над перспективой того, что мне придется рассказать всем собравшимся историю Кряка Эфрона и его костюма. – Это все твои портреты.
– Не все, – возражаю я, подтягивая колени к груди, и сжимаю в руке кулончик в надежде, что она не заметит его сходства с буквой «Г», которой Генри подписывает свои работы. – На многих из них нарисованы Джой и цветы.
Отец Уилла откашливается, он явно чувствует неловкость.
– Думаю, нам стоит отправиться в свой отель и оставить вас троих поболтать наедине.
Скорость, с которой они уходят, впечатляет; жаль, что они не забрали с собой моих родителей. Мама продолжает осторожно перелистывать альбом, и я понятия не имею, что творится у нее в голове. В конце концов она кладет альбом на журнальный столик и смотрит на моего отчима.
– Пол, думаю, нам тоже пора ложиться спать.
Покидая гостиную, мама останавливается передо мной и наклоняется, чтобы поцеловать в макушку.
– Спокойной ночи, милая.
Пол следует за ней, по пути взъерошивая мои волосы. Он делает так с тех пор, как принял меня, как своего ребенка.
– Люблю тебя, Хэлли-медвежонок.
Услышав, что они уходят, Джой просыпается. Жаль, что она не умеет говорить, иначе бы рассказала ей, насколько Генри лучше Уилла.
Даже если все вокруг твердят, что сегодня обычный день, мне трудно в это поверить. Да еще каждый, кто знает меня и Хэлли, спрашивает, как я держусь.
Прошлым вечером после ухода Хэлли мы всей командой решили, как будет выглядеть наш идеальный распорядок дня. Принимая в расчет мой предыдущий опыт, можно было бы предположить, что это бессмысленное занятие, но за сегодняшний день я сделал все, о чем мы договаривались. Я чувствую себя лучше, когда следую привычному распорядку дня. Возможно, и в дальнейшем смогу его придерживаться.
Я не пропустил ни одной разминки, выпил столько протеиновых коктейлей, сколько полагалось, и не отвлекся от мотивационной речи. В каком-то смысле это напомнило мне, насколько я любил быть обычным игроком в команде без этого назойливого внутреннего голоса, постоянно нашептывающего мне, что я должен лучше стараться, быть лучше, быть лидером. Сегодня мы все единодушны в своем желании: мы хотим увидеть, как в конце вечера Уилл будет заливаться горючими слезами.
Вся команда заинтересована в этом так же, как и я, за исключением Хэлли. Мы придерживались всех дурацких суеверий, какие только мои друзья могли придумать. Даже дошло до того, что Джей-Джей, который сейчас в Сан-Хосе, надел свои счастливые штаны, Нейт весь день слушал только рок, а Джо, как всегда, надел сначала правый ботинок и заставил свою бабушку прочитать ее особую молитву, которую она обычно читала в день игр.
Это кажется экстремальным, даже параноидальным, но всем хорошо известно, как много значит для меня Хэлли. Уилл ведет себя на льду высокомерно, и я знаю из рассказов Хэлли, что ему всю жизнь целовали задницу. Нет таких слов, которые ранили бы его больнее, чем проигрыш в эти выходные.
Когда мы заканчиваем разминку, я ухожу со льда последним. Весь день я старался выкинуть лишние мысли из головы и настроиться на игру. Я чувствую себя хорошо, команда чувствует себя хорошо. Осталось только пережить мотивационную речь Фолкнера.
Я собираюсь пересечь нейтральную зону – небольшой участок, появившийся в результате ошибки в проекте, который соединяет наш проход с проходом для зрителей, когда слышу свое имя. Я сразу понимаю, что должен проигнорировать Уилла, но когда слышу, как он называет меня долбаным трусом, не могу не остановиться. Ребята впереди меня, идущие в раздевалку, делают то же самое. Они разворачиваются, чтобы посмотреть, что происходит.
– Ты выглядел медлительным, – говорит он в самой жалкой попытке подначить меня. Сейчас я в своей лучшей форме, и я приложил к этому все усилия.
Сняв шлем и сунув его под мышку, я взъерошиваю слипшиеся от пота волосы и усмехаюсь.
– Спасибо за замечание. Не помню, чтобы спрашивал твое мнение.
Не понимаю, чего Уилл добивается. Все, кто когда-либо играл на этой арене, знают, что это запретная территория. Мы не затеваем ссоры вне льда. Этот запрет появился еще в те времена, когда «Титаны» были известны своими розыгрышами, и люди проходили мимо этого места, чтобы попасти в другую раздевалку. Он ничем не сможет меня задеть.
