Уилл только что сказал самые отвратительные вещи о Хэлли, и ей будет жутко стыдно. Даже если я скажу ей, что она нарушает правило и ей не нужно этого стыдиться. Уилл может рассказать своей команде о том, что сказал, и они, возможно, посмеются. От одной этой мысли к горлу подкатывает желчь.
Я знаю, что Бобби никому не расскажет, как и Крис. Понятия не имею, кто еще из нашей команды мог это услышать, но я достаточно доверяю своим друзьям и знаю, что остальным сейчас скажут, что они ни черта не слышали. И что у них будут неприятности, если они хоть словом обмолвятся о том, что сказал Уилл. У меня отличные друзья; друзья Хэлли хорошо к ней относятся.
– Не могу, тренер. Простите.
Есть только одна вещь, которую я ненавижу больше крика Фолкнера, – его молчание.
Я считаю его дыхание. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Пока он наконец не заговаривает:
– Есть только одна причина, которая может заставить кого-то из этой команды вести себя настолько глупо. Так кто это?
Я прочищаю горло. Тщетно. Во рту все пересохло.
– Не имеет значения, кто она.
– Тернер, я не шучу. Это не гребаные переговоры. Я должен знать, что происходит на моем катке. Ты мне рассказываешь. Таков был уговор, когда ты присоединился к этой команде. Ты же капитан, черт тебя побери. Мне нужно от тебя большего.
Его слова задевают меня, учитывая, что весь год я старался изо всех сил.
– У вас ведь две дочери, тренер?
Глядя на меня, он прищуривается.
– Тернер, ты играешь со огнем. Хорошенько подумай о том, что собираешься сказать дальше.
– Вы бы сделали что-то, что, как вы знаете, причинило бы им боль или поставило в неловкое положение ради хоккея?
– Я не собираюсь обсуждать с тобой гипотетические ситуации. Ты облажался. – Он обхватывает голову руками и трясет ею так сильно, что стол трясется. – У нас там команда, которой нужно выйти на лед и выиграть эту игру. Ты собираешься быть честным со мной или нет?
– Я не должен причинять боль тому, кто мне дорог, чтобы доказать вам, что я достаточно хорош, чтобы играть в этой команде. Не это делает меня хорошим лидером, тренер. Если собираетесь усадить меня на скамейку запасных потому, что я оказался не в том месте не в то время с кем-то, кто хотел драки, тогда ладно.
Фолкнер встает из-за стола, и, я клянусь, вся комната сотрясается.
– Если ты не готов делать то, чего не хочешь, нам, возможно, стоит обсудить, обладаешь ли ты подходящими для капитана качествами. Жди здесь. Надеюсь, к моему возвращению ты одумаешься.
Дверь за моей спиной с грохотом захлопывается, и в тот краткий миг, когда она открылась, я понимаю, что в раздевалке стоит мертвая тишина. Раньше я бы сказал, что такое просто невозможно, если бы не знал, что все парни будут пытаться подслушать, что тут происходит.
Я слышу, как Фолкнер орет, что он ни хрена не хочет слышать и чтобы все вытащили свои головы из задницы и настроились на игру. Я прижимаюсь лбом к столешнице и выдыхаю.
Мысль о том, что меня лишат титула капитана, вызывает что-то очень похожее на облегчение.
И, честно говоря, я не знаю, как к этому отнестись. Иногда мне кажется, что меня переполняют слишком много эмоций, а в другие моменты я вообще ничего не чувствую. Временами я думаю, что понимаю все, что происходит вокруг, а иногда у меня возникает ощущение, что окружающие разговаривают на незнакомом мне языке.
Хоккей и искусство всегда помогали мне поддерживать баланс. Когда мои слова не имели большого значения и у меня было руководство к действию. Правила, которым я мог следовать, ошибки, которые можно было легко выявить и исправить. Это почти полностью отличается от изменчивости искусства, где я в принципе не могу ошибиться в том, что пытаюсь создать.
В искусстве есть структура, к которой я стремлюсь, наряду с возможностью неожиданного результата, что мне очень нравится, когда я создаю что-то новое.
Мне нравится быть частью команды, но, говоря начистоту, не нравится, что команда равняется на меня. Став капитаном, я лишился привычного для меня баланса, и мое в прошлом нормальное эмоциональное состояние чрезвычайно усугубилось.
Как я могу открыто говорить о том, что испытываю, когда знаю, что тем самым подведу своих друзей?
Как мне отпустить то, за что я так сильно цеплялся весь год? То, что, казалось, всегда вызывало неприятные ощущения?
Что, если Фолкнер скажет мне, что я плохо справился со своими обязанностями и все было напрасно?
Я слышу знакомые крики ребят, воодушевленных желанием выйти на лед и победить.
Фолкнер хочет, чтобы я подождал его здесь, но я не могу. Я не могу сказать ему в лицо, что испытываю огромное облегчение; я жду, пока все уходят из раздевалки, а затем выхожу из кабинета тренера.
Я поспешно переодеваюсь, запихиваю свои вещи в сумку и покидаю раздевалку. Направляясь к двери, ведущей в фойе, я слышу громкие голоса по ту сторону. Прислонившись к стене рядом с дверью, я слегка приоткрываю ее, чтобы прислушаться, и тут понимаю, что один из них принадлежит Хэлли.
Вся арена гудит, а я не могу отделаться от накатывающей тошноты.
