Я прикрываю рот рукой, иначе разорусь на весь дом от отчаяния. Понизив голос до шепота, я бросаю на него полный мольбы взгляд.
– Пожалуйста, просто расскажи, что произошло.
– Между коридорами в раздевалки для домашней и приезжей команды есть небольшая зона, которая ведет в соответствующие проходы на арену. Она появилась из-за ошибки в дизайне, который был спроецирован для другого катка, но уже началось строительство этого и…
– Генри, пожалуйста.
– Прости. Мы называем ее «нейтральной территорией», но, по сути, это всего лишь короткий коридор, который соединяет нас с приезжей командой. Любые конфликты с другими командами там запрещены; Фолкнер оторвет нам головы. Уилл, видимо, не знал и хотел кое-что сказать. Я что-то сказал, он что-то сказал, я что-то ответил. Он был агрессивно настроен. Меня отстранили от игры.
– Я словно в игре-симуляторе, и кто-то отменяет действие, в котором ты даешь мне полное объяснение. Твое «он был агрессивно настроен, меня отстранили от игры» совершенно меня не успокаивает. Прости, я не пытаюсь быть занудой, но объясни подробнее. Чего ты не договариваешь?
По его лицу я сразу понимаю, что права. Он берет мою руку и подносит к губам, целуя тыльную сторону ладони.
– Это противно, Хэлли. Я не хочу этого говорить.
– Если это привело к драке, думаю, я имею право знать.
– Не я дрался, а он. Я знаю, ты не любишь, когда дерутся, поэтому не стал этого делать, – серьезно говорит он.
Я в полнейшем замешательстве.
– Так если вы не дрались, почему же тебя отстранили?
Генри потирает подбородок и смотрит куда угодно, только не на меня. Но я продолжаю сверлить его взглядом, и он снова целует тыльную сторону моей ладони.
– Потому что я отказался пересказать слова Уилла Фолкнеру. И он сказал, что если я не буду с ним честен, то не буду играть. Я согласился. Он сказал, что если я не готов ради своей команды делать то, чего не хочу, возможно, нам нужно поговорить о том, обладаю ли я подходящими для капитана качествами.
У меня сердце разрывается за него. Я знаю, как усердно он работал.
– Боже, Генри.
– А потом, когда он ушел, я не стал его ждать и тоже ушел.
– Чем я могу тебе помочь? – спрашиваю я с явным отчаянием в голосе.
– Мне нужно почувствовать тебя. Можно? – Я киваю, когда он протягивает ко мне руки, и мне никогда так сильно не хотелось прикоснуться к кому-то, как сейчас. Думаю, он чувствует то же самое, потому что тянет меня за ногу, пока я не оказываюсь верхом на его бедрах. Он прижимает мою голову к своей груди, глубоко вдыхая, и целует меня в лоб.
Он нежно скользит губами по моей переносице, затем целует в губы, немного нерешительно, пока поцелуй не становится более страстным. Мы молча стаскиваем с друг друга одежду. Я испытываю безумную потребность чувствовать его близость, прижиматься к нему всем телом, словно в глубине души понимаю, что теряю его, хотя он прямо передо мной. Не могу это объяснить, но, думаю, он чувствует то же самое.
Генри притягивает меня к себе и опускает на пол. Каждое прикосновение сближает и соединяет нас, пока он не погружается в меня. Он заботлив и нежен, каждым поцелуем, каждым толчком он говорит мне все и ничего. Я прижимаюсь к нему еще крепче, и когда перед глазами вспыхивают звезды, я все равно не хочу его отпускать. Я хочу верить, что наша близость успокаивает его, избавляет от лишней энергии, переполняющей его. Но это похоже на извинение. Или, возможно, на прощание.
Генри скатывается с меня, натягивает спортивные штаны и тут же помогает мне натянуть трусики обратно. Это непристойно и эмоционально, но ни один из нас не произносит ни слова, уставившись в потолок его гостиной. Мы оба тяжело дышим, но это единственный звук, раздающийся в повисшем молчании.
– Мне нужно, чтобы ты рассказал, что он сказал. Пожалуйста, Генри. Если ты мне не расскажешь, я напридумываю собственные ответы, что, вероятно, будет намного хуже, чем настоящая правда.
– Даже если это отвратительно и причинит тебе боль? – тихо спрашивает он.
– Если это настолько плохо, что ты поставил на кон все, ради чего упорно трудился весь год, тогда, мне кажется, я должна знать, что же такого он сказал. Я знаю, что тебе было нелегко приспособиться к новой роли, но ты такой замечательный лидер. Ты не можешь отказаться от этого. Обещаю, я не буду просить тебя повторить это еще раз.
Он делает вдох и рассказывает мне обо всем, стараясь оставаться спокойным. У меня внутри все переворачивается, когда я слышу, что Уилл говорил о моем теле. Генри делает паузу, что дает мне возможность извиниться.
– Мне так жаль, Генри. Я знаю, как усердно ты работал, чтобы победить его в честной игре.
– Он спросил меня, понравилось ли мне то, чему он тебя научил, – добавляет Генри, и от всего, что следует за этим, у меня на глазах наворачиваются слезы, но я не даю им пролиться.
Уилл Эллингтон не стоит моих слез, и никогда не стоил.
Генри прав, это отвратительно. Я жутко расстроена, но в то же время испытываю злость. Но каким бы ужасным ни был Уилл, как бы стыдно мне ни было, я не хочу, чтобы Генри потерял что-то из-за меня.
