– Я перестала навещать вас, потому что, когда Уилл порвал со мной, мы договорились, что он поедет домой, а я нет, чтобы вы, ребята, не давили на нас, заставляя снова сойтись! И я почти перестала звонить, потому что при каждом звонке ты возлагаешь на меня какое-нибудь дело. Мне нужно с кем-то поговорить, или что-то организовать, или с кем-то позаниматься, или выслушивать, как ты рассказываешь обо всех остальных, но ты даже не спросишь, как у меня дела. Я пытаюсь написать книгу для конкурса, а ты даже не знаешь об этом, потому что не интересуешься моими целями! Но ты ни разу не пропустила, как Грейсон перехватывает мяч!
Я понимаю, что кричу, но не могу остановиться. Даже когда мама в шоке замирает передо мной, я не могу сдержать слова, которые так и рвутся из меня.
– Я ненавижу заниматься делами семьи. Ненавижу, когда обо мне вспоминают лишь тогда, когда им от меня что-то надо. Ненавижу играть для всех роль мамы, в то время как сама нуждаюсь в матери, когда звоню домой. Быть старшей дочерью – это проклятие, и я устала от него.
Ее лицо вытягивается.
– Хэлли. Понятно, что ты сейчас очень взволнована, и я думаю, когда вернемся домой, нам следует обсудить, как ты себя чувствуешь.
– Я взволнована, потому что с дорогим мне человеком, вероятно, случилось что-то плохое, и вместо того, чтобы найти его, мы спорим о гребаном Уилле Эллингтоне и о том факте, что у меня не было ни минуты покоя с самого рождения!
– Мы не спорим. Я просто пытаюсь понять, что происходит с моей дочерью! Я хочу, чтобы ты была счастлива, Хэлли. Мне неприятно, что ты скрывала от нас этого «друга». Значит, это он, тот художник? Я хочу понять! Мне просто нужно, чтобы ты кое-что мне объяснила, дорогая.
– Я его люблю! Тебе это достаточно понятно? – Слезы текут по моему лицу, и я не знаю, когда начала плакать, но понимаю, что не могу успокоиться. Вечер пятницы выдался тяжелым: я наконец-то осознала свои чувства к Генри, в то же время выплеснула свои обиды на маму. – Генри – мой лучший друг, и я влюбилась в него, хотя не должна была, и теперь мне нужно убедиться, что с ним все в порядке.
– Я всегда хотела, чтобы ты была с Уиллом, но только не за счет твоего счастья, милая. Уилл так долго был твоим единственным настоящим другом, и я боялась, что, если вы расстанетесь, тебе будет одиноко. Я не хотела, чтобы ты чувствовала, будто не можешь сделать свой собственный выбор. – Мама выглядит так, будто вот-вот расплачется, и я чувствую себя ужасно. – Хочешь, я помогу тебе найти твоего друга? Генри, верно?
Буря внутри меня начинает утихать.
– Нет, я сама.
– Хорошо, мы поговорим позже. Я люблю тебя, Хэлли. И лишь хочу, чтобы ты была счастлива. – Сократив расстояние между нами, она заключает меня в крепкие объятия. – Прости, что я столько на тебя взвалила. Обещаю, мы все исправим.
Именно в этот момент я понимаю, что все это время я нуждалась в материнских объятиях.
– Прости, что накричала на тебя.
– Тише, – говорит она, нежно поглаживая меня по затылку. – Я могу пережить одну вспышку гнева за двадцать лет.
Поцеловав меня в лоб, она направляется обратно к трибунам тем же путем, каким пришла. Не двигаясь с места, я смотрю, как она уходит, и вытираю слезы тыльной стороной ладони. А потом подпрыгиваю, когда чувствую чьи-то руки на своих плечах, но тут же расслабляюсь, как только слышу, как он бормочет мое имя.
Резко обернувшись, я вижу, что Генри стоит позади меня, одетый в свою обычную спортивную форму, с сумкой на плече. Его лицо спокойно, но чего-то не хватает. Какой-то искры, наверное. Я знаю, что интуиция меня не подвела и что-то случилось.
– Что произошло? Почему ты не играешь? – Мы одновременно слышим тихие голоса людей, толпящихся у нас за спиной.
Он кивает в сторону выхода с катка.
– Можем поговорить на улице? Или в твоей машине?
– Хочешь, я подвезу тебя куда-нибудь? – спрашиваю его. – Ты в своей обычной одежде и уходишь со своей сумкой, так что, полагаю, что-то случилось? Верно?
– Разве ты не хочешь посмотреть игру? – спрашивает он ровным голосом, и мне хочется его встряхнуть и выяснить, что произошло.
Мне кажется, я немного схожу с ума, и качаю головой.
– Если ты не играешь, то совершенно не хочу.
– Ладно, поехали домой.
Я бы хотела сказать, что по дороге домой Генри во всех подробностях рассказал о том, что, черт возьми, произошло, но на самом деле он не произнес ни слова, пока мы не входим в его дом.
– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает он, бросая сумку на пол рядом с диваном, и направляется к холодильнику.
– Хочу ли я чего-нибудь выпить? Нет! Я хочу знать, что, черт возьми, происходит, пока окончательно не потеряла контроль.
Он вздыхает и опускается на диван. Я тут же сажусь рядом с ним, но не касаюсь его, как бы мне этого ни хотелось, потому что с ним что-то не так, и я не хочу выводить его из себя. Слегка наклонившись к нему, я вижу, что верхняя часть его скулы начинает опухать.
– Это отек? Ты подрался?
– Драки – занятие для дураков, а я не дурак, – говорит он, улыбаясь, а затем морщится и потирает ладонью растущий синяк. – Он решил подраться. Я просто попал под руку.
