Мой дед Борис Петрович погиб во время блокады Ленинграда, работая хирургом в больнице. Он спас сотни жизней. Ему было всего 37, его любимая жена и маленькая дочь, моя мама, находились в эвакуации. Он не знал, что станет дедушкой посмертно, он был молодой, веселый, умный.
Борис Петрович вел дневник войны. Еле живой, изголодавшийся, он работал без отдыха, заботился о своих родителях (которых называет «старики») и писал дневник без какого-либо надрыва – просто писал, из чего состояли дни его жизни.
Вот один день из этого дневника:
12 февраля 1942 г.
Почти месяц не прикасался к дневнику. Нелегкий был этот месяц! Жгучие морозы, до 36 градусов, стояли весь январь. Положение с питанием прогрессивно ухудшалось, а дни 27–30 января будут особенно памятными: в эти дни исчез из продажи и хлеб. Бесконечные очереди на лютом морозе выстраивались с часу ночи и нередко стояние было бесплодным. Старики мои почти три дня не видели хлеба. 30 ноября я принес им буханочку – надо было видеть, как они на нее набросились.
В январе иссякли все мои ресурсы, и я решил взять стариков в больницу. 1 февраля погрузились на санки и отправились втроем пешочком. Кое-как дошли и устроились. С этого дня и до сих пор все живем в клинике – мама вполне сносно, в теплой комнате в 3-м хирургическом отделении, папа несколько хуже, но тоже в тепле. Зато я вовсе окоченел в холодном рентгеновском кабинете – нашей теперешней базе. Чувство холода сковало меня полностью, появилась злобная раздражительность, неприязнь к больным, равнодушие… И каким страшным стало лицо хирургии зимы 42-го года! Обходы – в шубе с поднятым воротником и в шапке, перевязки в палатах нестерильным материалом и инструментами. Делаем и кое-какие операции – за месяц было несколько ущемленных грыж, две прободные язвы; ампутации, спицы. Все это делаем в отопленной 3-й палате первого хирургического отделения, только днем, без стерильных халатов и в присутствии больных…
