Когда вырасту полностью

И вот с 10 февраля я в «стационаре для дистрофиков» – учреждение на тридцать человек, где прежде всего тепло – вот и сейчас в комнате, где я пишу, 15 градусов тепла, – спокойно, довольно чисто и относительно сытно. Кормят три раза в день, дают по 60 гр. масла, 60 гр. сахара, 100 гр. мяса и 500 гр. хлеба. Маловато, но все же лучше, чем в больнице. И главное – тепло. Сейчас я много лежу, читаю и постепенно «оттаиваю». Собираюсь пробыть здесь до конца месяца и затем уступить место Соснякову. К счастью, работы в клинике сейчас немного и можно справиться одному из нас с оставшейся молодежью.

В городе снова усилиласъ волна эвакуации. Это движение очень заразительно, и если бы я был один, я вероятно бы уехал. Но тронуться в путь со стариками – невозможно. Да и жаль бросать квартиры сейчас, когда, казалось бы, самое страшное уже пережито! Но так ли это? Никто сказать не может. Не знаем, что несет с собой весна для многострадального Ленинграда. Новые налеты, новые попытки штурма города, эпидемии, химическая война? Будет ли это нам поднесено?

И все же ждем весны, как избавления. Проклятая надежда! Неужели она и сейчас нас обманет!

На фоне этих мрачных мыслей бесконечно радует судьба моей маленькой родной семьи. Муся отлично работает в госпитале под Уфой, дочулька здорова, растет и умнеет. Сегодня получил письма, которые перечитывал с радостью.

Когда-то мне суждено будет их увидеть и где эта встреча произойдет?!

Эта встреча не произошла никогда: попав под артобстрел незадолго до снятия блокады Ленинграда, Борис Петрович погиб.

И вот я представила, что иду 9-го мая по Невскому, нацепив на палку его фотографию.

Вместе со мной идут молодые бабы с большими сиськами, обтянутыми блестящими футболками, мужики с животами, маленькие дети, одетые в военную форму.

Все они орут «Катюшу» и «Бьется в тесной печурке огонь…» – и ржут при этом! Это же праздник!

Как-то раз я видела двух пьяных, которые подрались и колотили друг друга портретами на палках.

– Завтра родители идут на «Бессмертный полк», – сказала Рита.

– А ты?

– Я туда не хожу.

– Что так?

– Как сказать… Вы ходите?

– Нет.

– Почему?

– Не могу объяснить. А ты можешь?

– Понимаете… Портрет моего прадеда весь год стоит в кладовке на палке. В День Победы его достают, протирают и туда несут. Потом приносят – и он опять весь год на палке стоит за чемоданами. До следующего раза. Он что – бабочка на булавке? Мне его жалко! Когда я умру, я не хочу оказаться на палке. Не хочу, чтоб меня носили в толпу.

– Рита, ты настоящая. У тебя искреннее сердце. И оставайся такой. Не предавай никогда свои чувства.

– Ну уж и сердце… – по своему обыкновению вздохнула моя замечательная Рита.

– Был такой сказочный герой – гном Ворчун. По-нашему – Grumpy. Тупая веселость выводила его из себя. Очень внятный гном, хозяйственный, держал козу. Но если день не поворчал – день прожит зря.

– Не should have sold that fucking goat (надо ему было продать эту бесячую козу), – улыбнулась Рита. – Можно ведь так сказать?

– В школе только не скажи.

Ванюшка маленький-премаленький, вроде в четвертом классе, а выглядит, как детсадовский.

– Меня учителя долюбливают за фамилию, – говорит.

– Как ты сказал?..

– У меня фамилия «Гришуля». Если назвать по фамилии, все равно выходит ласково.

– Птиц выучил?

– Да. Owl – сова. Chicken – кура.

– Кура! Вань, ты меня уморишь.

– А чего. Кура и кура…

– Родственников повторил?

– Повторил. Но не понимаю, кто это – «падчёрица».

– Падчерица – дочь мужа от первого брака. Золушку помнишь? Кто она была для мачехи?

– Уборщица.

– Здрасте-приехали. Она была ее падчерица, дочь ее мужа.