Дастин, твои слова наполнили мой сон и вырвали меня из него. Я почувствовал, как они протянули руки и коснулись того места, которое так долго болело в моей груди. И все же, проснувшись тем утром, я так ясно вспомнил наш разговор о том, что, по твоему мнению, все слова – лишь бесплотные фантазии и, только поступки – единственная подлинная реальность. Но разве то, что мы облекаем наши слова в звуки, само по себе, не является действием? Когда ты вслух произносишь самые сокровенные слова своего сердца – это ли не движение, перемены и храбрость, борьба и, в конечном счете, победа?
Оглядываясь назад, я думаю, что ты, возможно, был прав насчет слов и действий, но только отчасти. И я говорю «отчасти» потому, что до сих пор чувствую твою ласку на своей коже. Я все еще чувствую покалывания твоей щетины на моей шее. Я все еще чувствую вкус соли твоего тела. Дастин, всеми этими действиями ты говорил со мной.
Но ты ошибаешься, потому что именно твои слова цепляют меня больше всего. Именно твои слова заставляют мое сердце биться, они подпитывают мои надежды, они продолжают звучать и собираются во фразы, когда молчание грозит снова погрузить меня в непроглядную тьму страдания, которую я познал с твоим уходом.
Мне понятны твои предположения, что мои мысли движутся в этом направлении именно потому, что я писатель и романтик. Возможно, это и так. Но чувствую, дело не только в этом.
И, может, я держусь за это, потому что знаю, как хорошо тебе знакомо это чувство, эта пустая боль беспросветного одиночества, эта пульсация в нашей груди, которую, как мы думаем, никто не знает, кроме нас самих.
Дастин, я никогда не говорил тебе об этом, но в то утро впервые, в самый первый раз с тех пор, как умерли мои родители, твои слова заполнили пустое пространство внутри меня. Из всех бесчисленных слов, написанных мною на бумаге, или из огромного числа тех, что я употребил в своем существовании, ни одно не коснулось этого места так, как твои слова в то утро. Ни одно.
Я не знаю, откуда взялась эта пустота. Быть может, она образовалась из-за того, что я был слишком юн, когда потерял родителей, и ненависть, не находя выхода, прожгла дыру в моем сердце? Я ненавидел Колетт, ненавидел то, что мне пришлось жить с ней, ненавидел Францию, террористов, которые лишили жизни моих родителей, и я ненавидел весь остальной мир, потому что это было так несправедливо. И, хотя Колетт помогла мне перерасти эту детскую ярость, она все же не смогла полностью заполнить ту пустоту, которая образовалась.
