Бортник с Жаковым непонимающе посмотрели на него. О каком он огурце говорит? А тот смеется. Эх, вы, дескать, молодежь! Неужто не понимаете? Ну, что в таких случаях обычно полагается? Конечно же выпить по рюмке-второй за благополучную дорогу. Чтобы вроде того, что от напасти не пропасти… А то бывает невелика напа́сть, да спать не дасть. Ведь, что ни говори, а сколько у Бога дней впереди, столько и этих самых напастей. Как с ними бороться? А кабы кто знал! Может, он один здесь выход – выпить да пожелать друг другу удачи…
Как и в прошлый раз, у Козырева для этого случая было кое-что припасено. Только вместо коньяка была водка. При этом самая плохая – так называемый «сучок», который, по слухам, делали из опилок. Время-то голодное, послевоенное, на хлеб зерна не хватало, вот и гнали водку из всякой дряни. Не продукт, а сущий суррогат. В другое бы время пить не стали, а теперь куда денешься? В войну-то и того было хуже. В той же Сибири, говорят, чтобы бабоньки не замерзли зимой, роя котлованы под будущие военные заводы, им подвозили бочки с «тройным» одеколоном и они его глушили за милую душу. А здесь еще ничего, здесь водка, хоть и наипаршивейшая…
Прежде чем выпить, стали решать-рядить, а не позвать ли на этот небольшой сабантуйчик корейских товарищей. Дескать, вроде как неудобно одним-то пить.
– Ладно, не будем мешать им… – подвел итог Козырев. – Они там со своими семьями… Устраиваются… А мы вдруг с водкой…
В общем, корейцев не стали тревожить – выпили сами. Вначале прикончили одну бутылку, потом другую…
– Это мы здесь можем позволить себе выпить, на своей территории, а как только пересечем границу с Кореей, все, «сухой закон»! Слыхали о таком? – закусывая водку галетой, – их положили им в сухпай вместо хлеба, – спросил Козырев.
– Это что у американцев в двадцатые годы был? – задал вопрос Жора.
– Он самый, – ответил Козырев. – Дело стоящее, особенно когда нужно мозги свои привести в порядок.
Бортник хмыкнул.
– У нас это бы не прошло, – заключил он.
– Почему же? – спросил москвич.
– Так ведь водка что сало, без нее никуда… Да и вообще это основа нашего государственного бюджета. Не будь ее – на чем бы мы строили свою финансовую политику? Мы же изолированы от всего мира, и нашу продукцию нигде не берут… Так сказать, бойкотируют.
Козырев насупил брови.
– Ты где в другом месте это не ляпни! – строго произнес он. – Да, есть у нашей экономики трудности, но ты вон куда хватил! Водка, видите ли, основа нашего бюджета… Да в тебе, друг мой, черт какой-то хмельной заговорил… Смотри у меня! – погрозил он ему пальцем.
Жора тут же прозрел в своем неясном понимании момента. А когда прозрел – примолк.
– Да это он шутит так, товарищ Козырев. Понимаете? Шутит! – пришел на помощь другу Алексей. – А вообще-то он обычно по-другому мыслит…
– А как он мыслит? – хитро прищурив один глаз, спросил москвич. Алексей никак не ожидал подобного вопроса, потому ответил не сразу. – Ну, так как?.. – пытал его Козырев. – Как, спрашиваю, ваш друг и товарищ обычно мыслит?..
– Как коммунист… – нашелся наконец Алексей.
Козырев покачал головой. Мол, отделаться от меня решил – так не выйдет!
– А как коммунист должен мыслить? – снова напирал старшой.
Алексей поморщился.
– Вы, товарищ Козырев, прямо-таки допрос мне устроили… – с обидой произнес он, но на москвича эти слова не произвели впечатления.
– Не всю же жизнь вам одним допрашивать. Вот теперь давайте сами отвечайте перед лицом государственной мысли.
Жаков даже крякнул от неудовольствия. «Это ты-то государственная мысль?» – хотелось крикнуть ему в хмельном запале, но он сдержался.
– Ну хорошо, – начал он, – я могу сказать… Мыслить как коммунист – значит… значит любить свою советскую Родину и слепо… извините, свято верить в руководящую силу нашей партии.
– Так свято или слепо? – спросил Козырев.
– Слепо! – вдруг подал свой голос Жора. – Слепо, товарищ Козырев! А как иначе?.. Свято – это совсем другое… Это…
– Да идите вы к черту, дураки этакие! – отмахнулся от него старшой. – А то мы сейчас по пьяному делу дофилософствуемся с вами…
– Правильно… – уже совсем пьяно проговорил Жора. – Как и везде, здесь тоже есть свои уши… А у нас ведь как: услышал что крамольное – иди и сдай человека. Да еще подумай, как приукрасить все, – иначе не поверят…
Козырев глянул на него с прищуром, но ничего не сказал. Вместо этого уставился в окно – смотрел. А там все больше и больше сгущалась мгла. Дело шло к ночи, надо было готовиться ко сну.
– Может, чайку сообразим? – неожиданно предложил Жаков. Спутники вроде не против. – Ну тогда я пойду попрошу проводника, чтоб он нам кипяточку принес, а заодно спрошу насчет постелей.
– Я с тобой… – заплетающимся языком промолвил Бортник, но Алексей остановил его:
– Да сиди ты – я сам, – сказал он и вышел из купе.
Скоро он возвратился с ворохом белья.
– Разбирайте!
– О, вот это дело! – воскликнул Жора, хватая из рук товарища один из комплектов белья.
– Сколько мы тебе должны? – спросил москвич.
– Потом разберемся… – ответил Жаков.
