Несмотря на боль, посуду, которая все стояла после готовки и обеда с Дашей, нужно было помыть еще сегодня, это был обязательный ежедневный ритуал, отказаться от которого даже на день было непозволительной роскошью. Склонившись, Вера Васильевна пыталась оттереть в тазу закопченные на огне кастрюли нагретой на печи водой, пальцы ее при этом покрывались жирной несмываемой копотью, которая буквально впитывалась под кожу, окружая ногти темной каймой. Каждый раз после этого она смазывала свои сухие, с обломанными ногтями, руки растопленным сливочным маслом, но кожа все равно оставалась страшной и старческой.
К этому времени дрова в печи прогорели и Вера Васильевна, с трудом уже переставляя ноги, вышла на улицу, набрала в поленнице полную охапку холодных, тонко пахнущих березовых поленьев, вернулась в кухню. Она свалила дрова на оцинкованный пол напротив печки и принялась искать верхонки. Но их не было нигде. «Как сквозь землю провалились», – пробормотала она. Тогда она стянула пониже рукав кофты, прикрыла им пальцы и повернула ручку дверцы. Даже через вязаное полотно горячий металл обжег пальцы, Вера Васильевна охнула, отдернула руку и прижала пальцы ко рту.
«Как же так вышло», – в тысячный раз думала она, подставляя пальцы под тонкую струйку ледяной воды из рукомойника, «как же так получилось? Чем Даша заслужила эту ежедневную пытку, почему за ее грехи должны расплачиваться дети и внуки, каждый день, каждую минуту? Как будто мало для Даши было похоронить мать, потерять учебу, едва выжить под колесами автомобиля, потерять даже надежду на достойную человеческую жизнь? Ладно бы я смогла это все принять как должное, но девочка? Моя хорошая, маленькая девочка, неужели и она вынуждена обречь себя на одинокую, полностью лишенную мужского внимания жизнь? Нет, она не такая, моя девочка, иначе бы не поехала сейчас туда».
Вера Васильевна неловко и неаккуратно затолкала несколько поленьев в печь и кочергой разворошила угли. Маленькие огонечки вспыхнули ярче, увеличились в размере, осмелели и стали лизать еще холодные желтые бока березовых дров. То ли поленья были больше, чем надо, то ли так неаккуратно сложены, но только печная дверца больше не закрывалась на задвижку, и Вера Васильевна мысленно махнула на нее рукой, оставив большой, сантиметра в два, зазор, через который в кухню просачивался душный белесый дымок.
Вера Васильевна поднялась и достала из кухонного шкафчика ручной тонометр, она давно уже привыкла держать его под рукой. Стянула один рукав, приладила манжету и стала качать резиновую грушу. В районе цифры сто восемьдесят стрелка заплясала, а в ушах застучали ритмичные сердечные удары. Дальше слушать Вера Васильевна не стала, сняла манжету и пошарила в кружке, где хранила самые нужные лекарства. Последняя таблетка каптоприла в блистере. Она осторожно выдавила белый кружочек на ладонь, но пальцы не слушались ее, и поэтому то, что случилось в следующую секунду оказалось неожиданность для нее самой, она успела только почувствовать, как таблетка касается ладони, а потом выскальзывает и укатывается на пол к самой печке. От досады Вера Васильевна почувствовала, как злость, не контролируемая, разрушительная злость на собственное бессилие и старость, захлестнула ее до самых глаз. Она нагнулась, чтобы поднять таблетку, но в глазах потемнело и пол, покачнувшись, ушел из-под ног. Падая, она зацепилась рукой за табуретку, но та не выдержав веса, свалилась и задела приоткрытую печную дверцу, распахнув ее полностью. Словно со стороны она наблюдала за тем, как взметнулся внутри из потревоженных поленьев фонтан искр, угольки медленно описали в воздухе дуги и шлепнулись на черные, изъеденные временем доски далеко за пределами металлической обшивки.
– Помогите, – услышала она собственный шепот, искаженный, свистящий, – Помогите!
Пол вокруг выпавших угольков почернел и задымился, а потом оттуда родились крошечные, верткие огоньки. Они росли, набирали силу, отвоевывали себе все новое и новое пространство, становились размером с мышку, с белку, с зайца…
Вера Васильевна лежала и не никак не могла подняться; чудовищной силы боль словно пригвоздила ее к полу; она кажется даже кричала, негромко, но раздельно: «Помогите!» и эти отрывистые выкрики, едва сорвавшись с губ, седлали волны обжигающего воздуха, уносились к потолку, но так и остались никем не услышанными. Она лежала и кричала, чувствуя, как вместе с криком распрямляется у нее какая-то заржавевшая, закисшая пружина и освободительные, жаркие слезы катятся вниз по щекам, затекая в уши. Последнее, что она увидела, было измученное, старое лицо обиженной ею женщины, той самой, которая пришла к ней в зал заседаний, но в этот раз она не плакала, а хохотала, мерзко и ехидно, как гиена.
Глава 22
