– Продолжать лечение. Посещать все тренинги, спорт, эрготерапию, семинары! Да у вас в карте всё прописано! Не первый день тут! – холодно закончила она, махнула рукой на Массимо, пытавшегося встать с постели, и со злым стуком укатила конторку, так и не открыв толстую кожаную тетрадь и бросив напоследок: – Кстати, и ответа из томографии ещё нет!
– Это плохо? – струхнул Кока.
– Нет, это хорошо. Если б что-нибудь обнаружили – тут же позвонили бы.
Кока так и сел. Вот что значит немцев злить! Достала докторшу эта путешественница за ночными цветами! “Недельку похожу куда-нибудь, подожду ответа из томографии, а там посмотрим”, – думал он в замешательстве.
Самым милым и тихим местом был кабинет эрготерапии – туда даже Массимо рисковал заходить, поиграть в кубики. Молоденькая педагогиня не отходила от своего стола, читала книжку, явно опасаясь больных, занятых кто чем: конструкторами, шитьём, рисованием.
Кока раскрашивал очередного сказочного лебедя с восемью серебряно-золотыми крыльями, как у тех бабочек, что пьют слёзы черепах, пьянея от соли. Вообще, для красоты в природе места нет – всё для дела, для чего-то. Это уже люди со своей колокольни любуются львом и испытывают омерзение от мокриц, навешивают ярлыки, а в природе всё разумно и хладнокровно, смерть следует за жизнью по пятам: чуть замешкался – и погиб! Вот бабушка часто поминает Достоевского, слезинку ребёнка, – а чем слезинка черепахи хуже? Если уж жалеть и любить, то ни в коем случае не убивать ничего живого и не отделять братьев наших меньших от братьев старши́х, тем более что животные безгрешны и куда достойнее Эдема, чем люди! И жизнь жука не менее ценна, чем жизнь Моцарта, – вдруг этот жук был гением среди других жуков, а мы его раздавили?! Мы же ничего об их настоящей жизни не ведаем, их языкам не обучены, и что они думают, нам, людям, неизвестно. Но если рыба не орёт и не вопит – это не значит, что ей не больно, что она не страдает! Говорили же недавно по ТВ: для зверей нет завтра и вчера, у них одно вечное счастливое настоящее, поэтому они избавлены от угрызений совести за прошедшее или от беспокойного томления о будущем, чем волей-неволей занят каждый человек.
Он закончил рисование, сидел, смотрел вокруг. Щекастый тип в наушниках пилит по фанере. Баба-сумка, устроившись возле полок, украдкой суёт в свою торбу карандаши, резинки, фломастеры, чужие мятые раскраски. Библейский старец строит пирамидку из кубиков, изредка касаясь их подагрическими пальцами. Баба-солдат угрожающе ворчит на соседку, взявшую без спроса её красный тюбик. И Массимо в шапке и шарфе тут: накладывает кружки и треугольники на картонку. Поднял на Коку налитые кровью бизоньи глаза.
– Психосоматик! По телевизору показывали: в Японии у людей головы вмяты, вот, как миска! – показал руками полуовал. – Там собирается вода от дождя. Если вода прольётся – будет несчастье!
Кока успокоил его:
– Ничего, не бойся, вода не прольётся, японцы умеют держать равновесие, поэтому ходят осторожно, мелкими шажками…
Потом Кока потащился на семинар по депрессиям, хотя сам за собой уже ничего особого не замечал: страхи и тревога не исчезли, но сократились. И аппетит есть. И в штанах всё в порядке. Только гул в голове не смолкает.
Психологиня, как всегда, в обтянутых джинсах и свободной блузе. Сегодня, видимо, она была в лирическом настроении и вместо обычных сухих терминов говорила о депрессиях вполне поэтично (даже самые пришибленные подняли глаза и стали тревожно вслушиваться в её слова). А она сравнивала депрессию то с мышкой, что постоянно шебуршит в голове, перекатывает что-то с места на место, грызёт, скребётся и пищит, то с душевной и психической тьмой, при которой проблемы набухают, как пузыри на воде, душа тычется в эти пузыри, они лопаются, но вздуваются вновь и вновь, то с привидением – взмахнуло рукавами и навело на человека беспомощную, непроглядную тоску, навеяло печаль, накинуло паутину на душу. При депрессии всё вокруг приобретает свинцовые очертания трагедии. А внутри – ощущение своей тотальной ничтожности, ненужности, слабости и бессилия.
Депрессивцы согласно кивали: да, паутина, да, мышка, да, привидение, да, трагедия, всё это они испытывают. Но где же выход?
Кока погрузился было в созерцание её вертлявых бёдер – как вдруг услышал, что отец медицины Геродот учил лечить депрессию настойкой опиума, очистительными клизмами, тёплыми ваннами, массажем и питьём минеральной воды.
Ничего себе!
– Простите, а разве настойка опиума не вызывает привыкания? – невинно спросил Кока.
Психологиня неопределённо ответила:
– Раньше вообще все болезни лечили опиумом! (Что вызвало ропот у депрессивцев, всегда слышавших, что опиум – это страшная отрава.) Сейчас, конечно, хорошо действуют антидепрессанты. У вас какого рода депрессия?
– Мужского, – пошутил Кока. – Как у всех – страхи, тревоги…
– Надо с этим бороться!
– А вы дайте ему настойку опиума – он и будет бороться! – вступил в разговор двухсоткилограммовый Дитер, дремавший рядом.
