– Ты, Расписной, сидишь тут в тепле и счастье – и сиди! – огрызался Беспал. – А честные воры на зонах чалятся! И с ментокрылыми мусоршмидами дружбы не водят! Бывало, и махру курят, и хрен без хрена доедают! И щенков варёных едят! – И Расписной, как ни странно, сникал, а на вопрос Коки, где это варят щенков, Беспал вытягивал три пальца:
– А на северах! Бульон из щенят от тубика помогает! Первое дело! Особливо жир! Про жир мне ещё один лесной лепила говорил: раны мазать жиром с мёдом – быстро затянет. Он сам умелый был, ведьмак, любые раны лечил, про раны говорил: “губы раны”, “глотка раны”, “надо ране зашить рот”, “самая хорошая рана – молчащая”…
Надо же – губы раны, глотка!..
Оказалось, что этот же ведьмак мог определять, беременна баба или нет, к нему очередь из сельских красавиц стояла.
– Как же он определял? – нехотя спросил Расписной, приглаживая руками волосы на проборе.
– Очень просто! Надо очистить луковицу и сунуть в манду. Если на второй день у бабы во рту вкус лука – значит, залетела, беременна. Еще и другое знал: надо в чистую освящённую землю насыпать пшеницы и овса и дать бабе помочиться на них, если пшеница не взошла, а овёс взошёл – значит, залетела… А если пшеница взошла – чисто всё, – подытожил Беспал, наворачивая хлеб с чесноком.
Он вообще был неприхотлив, как верблюд, ел всё подряд и вперемешку, чавкая, чмокая и облизывая пальцы. Мазал на хлеб масло, повидло, а сверху – колбасу. Сало закусывал сахаром. Остатки борща смешивал с кашей. Конфеты, чеснок и печенье шли друг за другом. Глядя на это, Расписной бурчал:
– Ну ты и кишкоблуд!
Савва большей частью лежал, вставая только к параше. Он почти не ел, ослаб, руки дрожали, когда нёс ложку ко рту. Кока вспомнил дородных дам на семинарах по депрессиям в милой немецкой психушке. Сюда бы их привезти, на недельку положить на деревянные нары с доской вместо подушки, сунуть под нос парашу, да ещё сказать, что их скоро расстреляют! Быстренько бы от всех депрессий избавились!..
Кока всё ещё силился понять, кто в камере наседка – Беспал или Расписной? Чувствовалось, что они давно знают друг друга, может быть, давно сидят вместе в этой камере, где спокойно, тепло, надзор куплен и можно жить без проверок, шмонов и притеснений. Может, оба наседки?.. Но какой смысл – что может выведать наседка у наседки?.. А всё то же самое!.. Ведь каждый наседка – это не человек с улицы, а тоже зэк, за что-то сидящий…
Кока прислушивался к их ночным тихим разговорам, когда они думали, что он спит. Всплывали странные фразы, как вчера ночью.
Расписной:
– Хитрый убой – подмешать сонников в водку, а потом подтащить к реке и бросить мордой в воду. Никто ничего не докажет – бухой, нажрался и утонул. И греха нет – река его убила, вода, не мы… Или кинуть спящего под сонниками в яму и закидать землей… Опять греха на душе нет – не ты его ухайдакал, земля его убила… Или зайти на хату, всех связать, а хату поджечь… И опять греха на тебе нет – огонь их убил, не ты… Или заколотить в ящик и распилить пилой пополам – ты ни при чём, пила грешна!.. Или пасть ему отвори и лей туда дихлофосу, сколько влезет. Яд убил – ты при чём?..
Беспал:
– У нас в городишке была приколь – один ебанат, когда был в куражах, убивал корову, вынимал потроха и ложился внутрь спать. А раз разрезал живую бабу секатором от манды до шеи, залез башкой в брюшину и уснул – так его и повязали…
Расписной:
– Да ну их, долбоёбов, садюг! Делать больше не хера – в брюхо коровы влезать!.. Я о своём думаю… У меня тогда фартовая маза пошла – как же я попал в залипуху?..
Беспал:
– Кто-то нахлобучил? Не в свои игры вписался? Не там поворошил, где можно, вот и кинули тебя через болт!
Расписной:
– Да скорость стука быстрее скорости звука, известно! Чего уж теперь… Я касатку заслал – ни слуху ни духу… Апелюху готовлю…
Беспал:
– Пока толстый сохнет, худой сдохнет!
Расписной:
– Это да. Я вот что кумекаю: не баба ли меня сдала? Я одну чувиху грубо отшил, а баб обижать нельзя: они злопамятны, обязательно отмстят! Хотя с другой стороны взять… Баба – надёжная подельница, если, конечно, она мужика любит. А ежели не любит, то кинет при первой возможности. У меня была одна такая мурка-амурка, Лерка Спичка. Водку пила почище нашего, своими локонами занюхивала, ведьма, а пролезть могла в любую фортку. Смелая была – куда там Валентине Терешковой! На зоне в чёрный отказ ушла и в карцере преставилась, светлая память… Пупкари потом говорили, что последние её слова были: “Всё это было очень интересно!” Прикинь?.. Как будто в кино сеанс кончился!..
Беспал:
– Бабу – в подельницы? Да ну! Они же хлипкие, трусливые, их на щелчок расколоть можно!
Расписной:
– Да, баба может испугаться мыши, но в трудную минуту она храбрее мужиков. Это от природы так: мужики в лесах бродили, хавку искали, а на бабах всё остальное лежало.
Днём Расписной, за нардами или шахматами, принимался поучать Коку:
