Он взял с собой соседа Нукри и ещё одного дружка из смежного двора, езида Титала, жившего в подвале с роднёй и детьми. Чёрный, заросший до глаз щетиной, трижды сидевший за хулиганство Титал на абитуриента мало походил, но у него водилась хорошая шмаль, из-за чего приходилось таскать его с собой “на варианты”, что кончалось не всегда мирно. Они обдолбились, как суслики, и явились к историку не только с большим голодом, но и с неимоверной жаждой. Сели прямо за стол, где уже ждали две жареные курицы, сыр, зелень, огурцы, помидоры, хачапури, ветчина, балык, хоть историк и извинялся за скромный стол: жена лечится в Цхалтубо, горячего нет. Зато чачи и вина было хоть отбавляй, причем домашних, из деревни. (Сам Нодар Варламович – бывший сотрудник военкомата в Телави, неведомыми путями попавший доцентом на кафедру истории в политехнический.)
Хозяин деловито принялся за тосты, между делом спрашивая у будущих “пингвинов”:
– Когда была Куликовая война? Какие разнарядки были спущены? Кто с кем воевал?
На что Нукри с ухмылкой предположил, что воевали, наверно, русские – они всегда воюют с кем-нибудь, земли́ у них, бедных, мало! А езид Титал, наворачивая огурцы с балыком и хачапури с ветчиной, на вопрос, когда состоялся Второй съезд РСДРП, прилежно отвечал с набитым ртом:
– Мамой клянусь, не помню! Знал всё время, а сейчас забыл! Чтоб я сдох!
На риторическое – кто главный коммунист всех времён и народов? – ответ был ясен: Сталин! Иосеб Бессарионович!
– Нищий был! Настоящий коммунист! Когда умер, три пары стоптанных сапог и на сберкнижке тринадцать рублей оставил! Вот это коммунист, я понимаю! А эти, нынешние?.. – горячился пьянея Нодар Варламович.
Скоро он налакался в стельку, стал шастать по квартире в поисках кошки, начал с третьего этажа кидать ей кусочки балыка, думая заманить со двора домой. Они тоже стали задорно кидать вниз что попало – огурцы, кости, обрезки ветчины, куски хачапури. А езид Титал, желая всех перещеголять, выбросил целиком хлебницу с хлебом. Но ничего! Нодар Варламович только веселился:
– Громи их! Большевики против меньшевиков! Левые против правых! Эсеры! Кирянский! ЧК! НЭП! НЭП! ЭР-ЭС-ДЭ-ЭР-ПЭ! Рябчиков жри, ананасы жуй, проклятый буржуй!
Кончилось плохо. Езид Титал в запале решил проверить прыгучесть кошки, пришедшей на свою беду домой, и выбросил её с третьего этажа. Гостям пришлось бежать следом, чтобы избежать визита милиции. Внизу кошки не было, только гнутая хлебница и объедки. Стало быть, жива и сдристнула. После этого Кока, если встречал в институте Нодара Варламовича, отводил глаза…
Дома в немецком местечке были другие, чем в Голландии, – добротные, осанистые, окладистые, широкие. Кока не заметил, как называлось местечко.
– Давай пока прям, потом направ, – велел Виля.
Притормозили. Виля ушёл в один из подъездов. Баран, буркнув:
– За Ойген геганген[117]. – И замолк.
– Ойген надёжный человек? Ему можно доверять? – не выдержал наконец Кока, хоть и понимал задним умом, что выглядит такой вопрос по-фраерски (когда с наркотой имеешь дело, никогда не знаешь, что будет через минуту и чем вообще всё закончится).
– Какой понт надёзный? – воззрился на него Баран. – А чего нельзя? Кент наш.
– Ну, кенты разные бывают…
Появились Виля и невысокий парень с блондинистыми нестрижеными патлами в спортивной чёрной пижаме, куртка внакидку.
Залезли. Познакомились. Баран сказал:
– Ты, Ойген, говорил, что штофф[118] у вас тут знатный есть. Вот человек хочет на пятьсот гульденов взять.
Ойген запустил руку в патлы:
– Ну. Только на автосвалку надо ехать.
– Чего ещё свалка? Ноць узе! – недовольно пробурчал Баран.
Ойген вспетушился:
– А я – чего? Там Муса и Ахмед, мои зятья! Они берут, не я! Не хотим – не дадим, Никодим!
– Нет, хотим! – всполошился Кока. – Поехали на свалку!
Баран развернул джип.
Автосвалка располагалась в овраге. Издали были видны узкие дорожки среди искорёженных машин. Поблёскивало железо, стекло. В сторожке горел свет.
Тихо подрулили к воротам.
– Чтоб хунда[119] не было! Звони! – предупредил Ойген.
На звонок из сторожки вышла фигура в ватнике тоже внакидку.
– Муса! Это мы! – негромко крикнул Ойген. – Хунд привязан?
– Привязан! – Муса поковырялся с замком, со скрежетом и звоном отвалил створку ворот. – Давай! Заходь!
После степенных рукопожатий и похлопываний по плечам и спинам все двинулись к сторожке.
Внутри показалось, что они где-то в степной юрте: натоплено до жара, дым, вонь, чад, густой табачный дух. На столе – чайник, куски сахара, хлеба. На газетном клочке – горка анаши. Рядом – жжёные спички, пакетик табака, бумажки для закруток, нож, кружки, окурки в тарелке с объедками плова.
У стола, руки в карманах, сидел плотный казах в бараньей шапке и ватнике, пил чай вприкуску.
– Муса, зять мой! А это Ахмед, его брательник! – представил их Ойген. – Вилю знаете. А это Баран. И Кока… Ты сам откуда, брат?
– Из Тбилиси, – ответил Кока, исподтишка оглядываясь.
– Ну, садись, братва, – указал Ойген на раскладушку. Все уселись в ряд.
