– А чего бы мне с ним не ладить? Этот пирожок мне по вкусу.
– О да, так и съел бы, но не мал ли пирожок на твой большой роток?
– Надобно довольствоваться тем, что имеешь.
– Лучше и не скажешь. И все ж, уверен не был бы наверняка, будь я на месте пирожка.
– Это отчего же? Ему бояться нечего, уговор известен, да и торг мой честен. А не то пусть знает – коль меня обманет, дня не пройдет, как рога-то обретет. У каждого свое добро имеется: у меня мое, у него свое. Так что будь добр, соответствуй.
– Причем до конца.
– Черт побери, посмотрела бы я на него, начни он жаловаться, что целомудренная невеста была слишком прелестна!
– Ах, чертовка, не ошибусь, сказав, что именно твой услышал глас тот сары́ч, что доставил небес приказ.
– Знаком мне не только этот сарыч, но и один старый хрыч, только без перьев. О котором ты ведешь речь?
– Ты разве не знаешь притчу, как кумушки обратились к сарычу, чтобы тот передал их просьбу Боженьке: пусть-де сразу ставит на ноженьки новорожденную детку? «Ничего не имею против» – услыхали ответку. (Он с дамами учтив). «Взамен прошу своих разлюбезных прихожанок о малом: чтобы под перины и простыни́ спать ложились женки и девицы исключительно одни. Вот доставил сарыч посланье, как услыхало наказ кумушек собранье, такая поднялась визготня – знаю, хоть и не было там меня – что птице мало не показалось, чуть без перьев не осталась.
Мартина перестала драить все подряд, присела на пол и расхохоталась.
– Старый трепач! – воскликнула она, пихнув меня по-свойски в бок. – Не просто горшочек горчицы, а балабол, балясник, балагур! Пошел вон, пошел! Язык без костей! И какая от тебя польза, скажи? Только время терять! Убирайся. И забери с собой эту бесхвостую собачонку, что путается у меня под ногами, твою Глоди, которую только что снова прогнали подальше от печки и которая, ручаюсь, уже успела запустить свои лапки в тесто (вон оно у нее на носу). Да поживей! Брысь! Оставьте нас, ребятки, нам надо работать. Не то я вас так метлой огрею…
И выставила нас за порог. Мы, довольные, отправились восвояси, держа путь к Риу. Но задержались на берегу Йонны. Смотрели, как ловят рыбу. Советы давали. И радовались, когда клевало и из зеленого зеркала реки выпрыгивала уклейка, подцепленная на крючок. Увидев на крючке наживку – извивающегося червяка, Глоди с отвращением проговорила:
– Дедушка, ему больно, его съедят.
– Что поделаешь, моя красотуля, конечно, съедят. Быть съеденным – невелика беда. Не надо об этом думать. Думай лучше о том, кто съест, о прекрасной рыбке, которая скажет: «Ох и вкусно!»
– А если бы тебя съели, дедуля?
– Что с того? Я и то бы сказал: «До чего я вкусный! Какое счастье привалило плуту! Ох и свезло же тому, кто меня ест!»
Вот, моя милая, каков твой дед: все ему щербет! Сам ли ест, его ли едят, главное дело – знай себе не носом финтить, а в чердачке своем все согласить. Бургундец доволен житьём, и все ему нипочём.
Так мы беседовали о том о сем, а ноги сами собой (еще не было одиннадцати) привели нас к Риу. Канья и Робине ждали меня там на бережку, мирно валяясь на боку, а Бине, предусмотрительно захвативший с собой удочку, закидывал ее, пытаясь наловить пескариков чуточку.
Я вошел в сарай. Стоит мне оказаться среди срубленных деревьев, оструганных, раздетых догола, и вобрать в себя пьянящий запах опилок, черт побери, время и вода могут течь себе сколь угодно долго, для меня существуют только деревья. Я не устану ощупывать их бедра. Дерево я люблю больше женщины. У каждого своя прихоть. Пусть я уже выбрал тот ствол, который мне нужен… Ну как вам объяснить? Скажем, если бы я находился в стране Великого турецкого султана и сразу бы углядел на рынке ту красавицу, которая мне милей двух десятков других нагих красавиц, думаете, чувство к моей избраннице помешало бы мне ласкать взглядом прелести остальных? Ищи дурака! А зачем тогда Господь наделил меня глазами, жадными до красоты? Для того чтобы я закрывал их, когда она является передо мной? Нет, мои глаза, что ворота, широко открыты. Все в них входит, ничто не пропадает зря. А поскольку я, старая бестия, умею разглядеть таящиеся под кожей у хитрых самок желания, их затаенные мысли, то и под грубой или нежной корой деревьев без труда читаю душу, которая помещена в них, как в клеть: она вылупится из яйца, стоит мне захотеть.
