И хотя я единым духом одолел лестницу в тридцать шесть ступенек, ведущую к церкви Святого Мартина, на площадь я добрался (вот незадача!) слишком поздно, когда молодые уже вошли в церковь. Пришлось дожидаться (без этого никуда), когда они выйдут. Но священнослужители, будь они неладны, все не могли наслушаться, как сами же и поют. Чтобы чем-то заполнить время, я стал проталкиваться, изрядно потея, к храму, почтительно тесня снисходительные животы и упирающиеся зады. Но застрял при входе на паперть, не в силах сдвинуться ни туда ни сюда, угодив в пуховик из человеческих тел и ощущая себя как в постели, в тепле, под периной. Если б не святое место, признаюсь, мне бы пришли в голову кое-какие шаловливые мысли. Но всему свое место и время, когда требуется, я умею быть глубокомысленным, как осел. Однако против природы не попрешь, и осел не удержится и издаст рев. Это был тот самый случай: покуда я смиренно и благоговейно следил, раскрыв рот, чтобы лучше видеть, за тем, как радостно приносит себя в жертву господину д’Амази целомудренная Лукреция, прозвучал – клянусь святым Губертом – зычный зов четырех охотничьих рожков во славу охотника, недоставало разве своры, что вызывало сожаление. Я подавил смех и, конечно же, не мог удержаться от того, чтобы (еле слышно) изобразить трубный глас. Да вот только, когда подошел судьбоносный миг и на вопрос любопытного священника невеста должна была ответить «Да», надутые щеки доезжачих во весь дух возвестили о поимке, я не выдержал и крикнул:
– Ого-го-го, дошел!36
Что тут поднялось! Тут явился церковный сторож с нахмуренным видом, и я, сделавшись тише воды, ниже травы, улизнул.
На площади я очутился окруженным людьми, притом все они, как и я, были добропорядочными гражданами, умеющими пользоваться глазами, чтобы видеть, ушами, чтобы верить услышанному и вбирать то, что ухватили глаза других, и языками, чтобы поведать о том, что не обязательно видеть самому. Тут уж я себя не сдерживал!.. Чтобы наврать в три короба, не обязательно быть семи пядей во лбу. Время пролетело быстро, во всяком случае, для меня, и вот настал миг, когда под органную музыку открылись огромные церковные врата. На паперть вывалились все участники забавы под названием облава на зверя. Во главе вышагивал торжествующий Амази, держа под руку жертву, которая водила глазами загнанной лани справа налево, слева направо, и жеманилась… Да! Хорошо, что не мне доверили заботиться о такой крошке, подумалось мне. Кто ее раздевает, тот слезы проливает. Хочешь быка, получишь и рога…
Но ничего более мне увидать не удалось, и не спрашивайте меня про всю эту церемонию, цвет камзола охотника, цвет платья его добычи… Всего этого я и стараться описывать не возьмусь (тут хвастать нечем), поскольку именно в эту самую минуту внимание и ход мыслей присутствующих устремились в русло серьезнейшего вопроса порядка следования и расположения согласно чину господ, составляющих кортеж. Мне рассказали, что уже в самом начале, при входе в храм (как жаль, что меня при этом не было!) судья, он же прокурор кастелянского округа37, и господин эшевен38, он же градоначальник, столкнулись в дверях, как два барана. Однако градоначальник, более толстый и сильный, протиснулся тогда первым. Теперь же взоры всех присутствующих на площади были устремлены на врата храма, чтобы не дай бог не пропустить, который из них двоих первым покажет нос. Стали делать ставки. Но время шло, а никто не показывался: свадебный кортеж следовал своей дорогой, подобно отрезанной голове змеи, тулово отсутствовало. Наконец, мы заглянули внутрь и увидели, как по обе стороны от дверей стояли два разъяренных зверя и мешали пройти один другому. Поскольку поднимать голос в святом месте они себе позволить не могли, было видно, как угрожающе они раздувают ноздри, как двигают челюстями, пучат глаза, как пыжатся, пыхтят, как морщат лбы, надувают щеки, и все это происходило беззвучно. Мы держались за животики и, продолжая биться об заклад и хохотать, встали каждый на чью-то сторону. Люди в возрасте были за служителя Фемиды, представляющего господина герцога (кто хочет уважения к себе, требует уважения к другим), а молодые петухи – за городского голову, поборника наших свобод. Я же стоял за того, кто выйдет победителем в этой схватке и отдубасит как следует противника. Все кричали, подбадривая своего избранника:
– Эй, бей, не жалей! Давай, Грассе! Надери ему холку, пусти юшку со́лку! Ай, молодец, стервец, парень-то не из овец!..
Но эти клячи только и делали, что выплескивали друг другу в лицо свою ненависть, не сходясь в рукопашной, из боязни попортить свои роскошные одежды. Дискуссия рисковала затянуться навечно (рассчитывать на то, что силы их иссякнут, не приходилось), если бы в дело не вступил господин кюре, который боялся опоздать к праздничному столу.
– Чада мои, – начал он, – Господа свет не погас, обед ожидает вас. Ни в коем случае нельзя к столу опоздать, Господу в его храме свое дурное настроение показать. К столу влекома, да оставит наша душа стирку грязного белья дома…
