Мы вспоминали эту историю снова и снова, смеялись, молодцы, храбрецы, гордецы и вольнолюбивые шельмецы. Чтобы показать, что мы не верим во всякие там суеверия, а заодно и лекарям и эшевенам, мы храбро шли к заставе Шастело и беседовали там поверх рва с теми, кто оставался на том его берегу подобно севшим на мель кораблям. Из удальства некоторые из нас даже находили способ вырваться за оцепление и распить бутылочку в ближайшей таверне с кем-нибудь из тех, у кого перед носом закрылись ворота в рай, или даже с одним из ангелов, охраняющих эти ворота (те не относились к своим обязанностям всерьез). Я делал, как они. Мог ли я оставить их одних? Мог ли я вынести, что другие у меня под носом чудесят, куролесят и вместе пробуют на вкус свежие новости и молодое вино? Да я бы сдох с досады.
Как-то раз, повстречав одного землепашца в летах, моего старого знакомца, папашу Гратпена из Майи-ле-Шато, я отправился с ним выпить. Это был весельчак, круглый, толстый, красный и ширококостный, который так и лоснился на солнце от пота и здоровья. Он еще пуще моего строил из себя героя и слышать не желал ни о какой болезни, утверждая, что это не более, чем выдумка эскулапов и что только горехваты становятся жертвами, да и то от страха.
– Вот тебе даром мой рецепт, – сказал он.
Мы целый час провели с ним лицом к лицу. У него была привычка хлопать собеседника по руке и теребить то за ляжку, то за локоть. Тогда я об этом и не думал. А вот на следующий день мне это аукнулось.
Первое, о чем сообщил мне поутру мой подмастерье, было:
– Знаете, хозяин, папаша Гратпен окочурился…
Ох и струхнул я, аж холодок по спине прошел.
– Мой бедный друг, – сказал я сам себе, – болезнь – это тебе не сапог, с ноги не скинешь, кончилась твоя песенка, недолго уж…
Я направился к своему верстаку и стал что-то выпиливать, чтобы развеяться, но поверите ли, в голове крутилось одно и то же:
– Дубина ты стоеросовая! Это тебя научит, как умничать.
Но на то мы и бургундцы, мы не таковы, чтобы ломать себе голову по поводу того, что следовало сделать третьего дня. Мы живем сегодняшним днем. Клянусь святым Мартином, будем и дальше придерживаться этой повадки! Нужно защищаться. Враг меня еще не поимел. В какую-то минуту я подумал было обратиться за советом в лавку святого Косма (то есть, к лекарям!). Но поостерегся. Несмотря на охватившее меня беспокойство, я сохранил довольно здравого смысла, присущего уроженцам Бургундии, чтобы не сделать этого, и сказал себе:
– Сынок, да ведь доктора знают не больше нашего. Денежки твои прикарманят и за твои же кровные отправят тебя в чумной лагерь, где ты уж наверняка заразишься чумой и отбросишь копыта. Поостерегись говорить им хоть что-то! Ты же не спятил, надеюсь? Если уж помирать пришла пора, так мы и без них с этим справимся. Черт побери, говорится же: «
Как ни старался я забыться и не поддаваться панике, однако чувствовалось, что в желудке творится что-то неладное. Я все щупал себя то там, то сям… Ай, на сей раз это она… А самое плохое, что, когда настал час обеда, у меня не достало смелости раздвинуть челюсти перед горшочком с похлебкой из крупных красных бобов, сваренных в вине с кусочками солонины (сегодня, рассказывая об этом, я обливаюсь слезами от сожаления).
– Ну точно, мне крышка. Аппетит исчез. Это начало конца… – думал я с замиранием сердца.
Что ж, подумал я, постараемся хотя бы оставить наши дела в порядке. Если я помру здесь, эти разбойники эшевены сожгут мой дом под предлогом того, что он заражен и опасен для других (что за вздор!). А дом-то новехонький! Ну до чего же мир злой или глупый! Как бы не так, лучше я сдохну на своем навозе. Проведем же их всех! Не стоит терять время…
Я встаю, одеваюсь в старье, беру с собой три-четыре хорошие книги: томик изречений, книжонку сочных галльских сказок, римские апофегмы, «Золотые слова Катона», «Фацетии» Буше, «Новый Плутарх» Жиля Коррозе59, сую их в карман вместе со свечой и ломтем хлеба, отпускаю домой подмастерье, запираю свой дом и бесстрашно направляюсь в предместье, где у меня, за последним домом, на Бомонской дороге имеется кута́[26]. Жилье не жилье, так, домишко. Просто хибара, где хранятся орудия труда, валяется старый соломенный тюфяк и имеется продырявленный стул. Если их и сожгут, невелика беда.
