– Нам все равно нечем заняться, воспользуемся этим бедняком, выглядит он простачком, ходит повсюду, играет на свирели и, должно быть, знает, что думает простой люд. Поспрашиваем у него, что думают в этой провинции, если вообще…
– Тсс!
– Если вообще думают.
Меня спрашивают:
– Скажи-ка нам, мил-человек, каково настроение умов в ваших краях?
– Умов? – переспрашиваю я, прикинувшись полным идиотом и подмигнув толстяку д’Ануа, который поглаживает себя по бороде и не мешает мне, втихомолку посмеиваясь в кулак.
– Кажется, об умах тут и речи не идет, – с иронией замечает господин Майбуа. – Я тебя спрашиваю, добрый человек, что у вас здесь думают, во что верят? Хорошие ли вы католики? Преданы ли королю?
– Господь велик, а король величайший. Их тут у нас любят обоих.
– А что у вас думают о знатных людях?
– Они люди важные.
– Вы на их стороне?
– А как же, монсеньор, естественно.
– Против Кончини?
– Мы и за него тоже.
– Как так, черт возьми! Но ведь они с ним враги!
– Да я не… Может оно и так… только мы за всех.
– Нужно выбрать, дьявол тебя бери!
– Так ли уж нужно, сударь? Неужто без этого никак? В таком случае выберу. За кого же я?.. Сударь, я вам об этом скажу в четверг, недельки через две, аккурат после дождичка. Пойду поразмышляю над этим. Но мне нужно время.
– А чего ты ждешь?
– Но как же, сударь, надо же знать, кто из них сильнее окажется.
– Ах ты, плут, и не стыдно тебе? Неужто ты не способен отличить ночь ото дня и врагов от короля?
– Помилуй бог, сударь, да как же их отличишь. Вы слишком многого от меня требуете. День – это мы понимаем, не слепые, чай, а вот что касаемо того, чтоб встать на сторону людей короля или людей знатных господ, убейте, тут я вам ничего определенного не скажу, да и как знать, которые из них больше пьют и причиняют больший ущерб на постое. Я ничего против них не имею, отсутствием аппетита они не страдают, потому и чувствуют себя отменно. И вам желаю доброго здравия. Добрые едоки мне нравятся, я бы на их месте тоже ел от пуза за чужой счет. Но не стану скрывать: мне больше по вкусу мои друзья, которые столуются у других, а не у меня.
– Чудак-человек, так значит, ты никого и ничего не любишь?
– Как же, сударь, люблю – свое добро.
– А ты можешь принести его в жертву твоему владыке, государю?
– Отчего ж не принести, коль нельзя иначе. Но хотелось бы знать: если бы во Франции не было таких, которые любят свой виноградник и свой лужок, что бы королю попало назубок! Каждому свое. Одни едят. Другие… едомы. Политика – искусство поедания одних другими. Мы – бедные люди, что мы можем с этим поделать? Вам политика, нам наша земля! Иметь мнение – не наше дело. Мы невежды. Что мы знаем, кроме того, что Адам – наш предок (он и вашим был, кажись, но что до меня, я так не думаю, прошу прощения, может разве, вашим кузеном…). Что мы умеем? Оплодотворять землю, чтобы она родила урожай, копать, возделывать, сажать, растить пшеницу и овес, строгать, подрезать усы на лозе, прививать виноград, косить, жать, молоть зерно, давить виноградные гроздья, изготавливать вино, хлеб, колоть дрова, тесать камни, кроить сукно, шить из кожи, ковать железо, чеканить, столярничать, рыть каналы, прокладывать дороги, строить, возводить города с соборами, убирать садами чело земли, вырезать на деревянных стенах и панелях чудо красоты, освобождать из каменного плена прекрасные обнаженные белые тела, улавливать пролетающие в воздухе звуки и заключать их в золотисто-коричневый корпус скрипки, издающей стоны, или в мою полую флейту, словом, быть хозяевами земли Франции, огня, воды, воздуха, всех четырех стихий, и поставлять их вам на утеху… что еще мы умеем и можем ли мы возомнить, будто что-то понимаем в общественных делах, в ссорах принцев между собой, в священных намерениях короля, политических играх и прочей метафизике? Выше головы не прыгнешь. Мы – вьючная скотина и созданы для битья. Согласен! Но какая палка лучше для колотья, чей кулак мягче… вопрос не праздный и слишком неподъемный для моего ума! По правде сказать, не все ли мне равно: тот или этот обломает об меня бревно? Чтоб вам ответить, нужно самому взять в руки обе дубинки, взвесить их, да и ударить как следует. А раз это невозможно, будем терпеть! Покуда наковальня ты, терпи. Придет черед быть молотом, лупи…
Мой собеседник в недоумении взирал на меня, морща нос и не зная, смеяться ему или сердиться, но тут конюший из его свиты, прежде видавший меня у нашего доброго герцога Нивернейского, когда тот был еще жив, сказал:
– Монсеньор, я его знаю, этого причудника, он добрый работник, искусный плотник, поговорить охотник. По профессии резчик по дереву.
