К вечеру мы отправились домой. По дороге, чтобы повеселить честную компанию, я рассказал о том, как однажды в Кламси наведался господин герцог де Бельгард, желавший пострелять птиц. Этот добрый сеньор не видел ничего в четырех шагах. В мою задачу входило, как только он выстрелит, подбросить деревянное чучело птицы, а после быстро и ловко подать ему птицу, сраженную выстрелом в самое сердце, но не им. Все много смеялись; вслед за мной каждый в свою очередь выболтал что-то о той или иной особенности наших господ… Ох, уж эти мне знатные господа! Вот бы, когда они так царственно скучают, кто-нибудь рассказал им, до чего же они для нас забавны!
Что касается проделки с медальоном, я дождался, когда мы оказались дома, за закрытыми дверьми, и только тогда поведал о ней своим. Узнав об этом, Флоримон горько попрекнул меня за то, что я продешевил при продаже итальянской вещицы, выданной за свою, ведь им так понравилась другая, к тому же столь щедро оплаченная ими, притом что вовсе не была итальянской. На что я ответил, что посмеяться над кем-то – всегда готов, но надувать – нет! Он все не мог угомониться и в сердцах спрашивал, что мне за корысть веселиться за свой счет, что за польза над людьми смеяться, если от этого в кармане и не думает прибавляться?
Тогда Мартина, моя кровиночка, ответила ему мудрей не придумаешь:
– Флоримон, Флоримон, что же ты за пустозвон! повелось так испокон, все мы в нашем семействе всегда всем довольны, всем довольствуемся и вдоволь потешаемся над самодовольными и недовольными. Так что, мой милый, возьми тебя угомон! Именно этому ты обязан тем, что не носишь рога… пока. Хоть и нет для того препон. Зная, что я могу наставить их тебе в любой момент, я испытываю такое удовольствие, что обхожусь без этого… Тебе не о чем жалеть! Это все равно, как если бы рога у тебя были. Улитка, втяни свои рожки, я вижу их тень на порожке.
Вот говорят: «
Мы, те, кто остался, заделались шутниками. Высмеивали всех, кто предпринимал какие-то предосторожности. Господа эшевены выставили посты у городских застав, на дороге из Оксера, со строжайшим приказом гнать всех вилланов и бродяг, пожелавших бы проникнуть в наш город. Прочим, тем, что с гребешками и с мошнами, пришлось подвергнуться осмотру трех наших лекарей – мэтра Этьена Луазо, мэтра Мартена Фротье и мэтра Филибера де Во, для отпора заразе снабженных клювастой маской, набитой лекарственными травами, и очками58. Ох и посмеялись же мы над этим их одеянием; мэтр Мартен Фротье, добряк, не смог оставаться серьезным. Он сорвал свой клюв, говоря, что не собирается заниматься чепухой и не верит в этот вздор. Но вскоре скончался. Правда и то, что мэтр Этьен Луазо, который верил в свой клюв и ложился спать, не снимая его, тоже как миленький отправился к праотцам. Только один избежал смерти – мэтр Филибер де Во, более предусмотрительный, чем его собратья: он бросил не свой клюв, а место работы… Однако я перескочил через многие этапы истории и оказался в самом ее конце, еще не довершив и вступления! Начнем сначала: где хвост – начало, там голова – мочало, начинай сказку сначала.
В общем, мы из себя строили Ричардов Львиное Сердце. И были так уверены, что чума не окажет нам чести заглянуть в наши дома! У нее был тонкий нюх, как говорили; запах наших кожевенных мастерских отпугивал ее (всякому известно, нет ничего более здорового.) Последний раз, когда она наведалась в наши края (было это году эдак тысяча пятьсот восьмидесятом, мне тогда было столько же, сколько старому быку, – четырнадцать), она сунула было к нам нос, но принюхалась и была такова. Тогда же жители Шатель-Сенсуар, недовольные своим заступником, великим святым Потенцианом, который плохо их ограждал от болезни, выставили его за дверь, взяли на пробу другого, потом третьего, потом еще одного, ну, в общем, семь раз меняли святых, останавливая выбор то на Савиньяне, то на Перегрине, то на Филиберте, то на Иларии (позубоскалили мы тогда знатно!) Дошло до того, что, не зная уже, какому святому вверить себя, они (вот шутники!) вместо святого Потенциана стали молиться святой Потенциане.
