Господин благородных кровей, кажется, не соблаговолил поменять своего мнения относительно Брюньона и выказать хоть малейший интерес к его тщедушной персоне (слово «тщедушный» употреблено в данном случае, дети мои, из скромности, на самом деле я вешу немного меньше мюида56), и лишь услышав от конюшего и от господина д’Ануа, что творения рук моих пользуются уважением господ таких-то и таких-то, решил не отставать от них и принялся восторгаться фонтаном во дворе, к которому его подвели, – фонтан этот сработан был мною и представлял собою ладную девицу, несущую в переднике двух отбивающихся, машущих крылами уток с открытыми клювами. Позже он мог видеть в замке мебель и панели моей работы. Господин д’Ануа разважничался. Ох уж эти мне богатые дурни! Им предназначается оплаченная ими мебель… но это не означает, что они ее создали!.. Этот Майбуа, чтобы похвалить меня, счел подобающим удивиться тому, что я остаюсь жить в этих краях, где мне негде развернуться, вдали от умнейших людей Парижа, и принужден быть связанным по рукам и ногам такими вот поделками, требующими большого терпения, подражающими природе, обязанными своим мастерством одной лишь зоркости, не допускающими полета фантазии, не нуждающимися в мысли, символизме, аллегоризме, мифологизме и софизме – словом, такими, в которых нет ничего, что внушает доверие знатоку, что сии поделки суть великие произведения. (Только высокое может являться предметом восхищения высокородного сеньора.)
Я смиренно ответил (смиренный-то я смиренный, да слегка колпак), что мне-де хорошо известно, как мало я стою, что каждый должен оставаться в отведенных ему рамках. Любой скромняга, подобный мне, – что, скажите, мог он видеть, слышать, знать? А посему и держится, ежели не совсем дурак, там, где остерегаются какого-либо обширного и возвышенного замысла, на нижних ярусах Парнаса, подальше от вершины, на коей просматриваются крылья священного коня Пегаса57; отвращая свой испуганный взгляд от вершины, такой мастеровой обретается в самом низу, у подножия горы, в каменоломне, камни из которой могут ему пригодиться для постройки его собственного дома. По бедности своей отличающийся скудостью ума, он не замысливает и не изготавливает ничего, что не нашло бы применения в быту. Его удел – искусство, приносящее пользу.
– Полезное искусство! Вот два несовместимых слова, – промолвил мой собеседник-глупец. – Прекрасно только то, что бесполезно.
– Вот так сказано! – согласился я. – Лучше и не скажешь. Везде так – и в искусстве, и в жизни. Нет ничего прекрасней бриллианта, принца крови, короля, знатного сеньора или розы.
Он ушел, довольный мною. Господин д’Ануа взял меня под руку и шепнул:
– Чертов шутник! Может, хватит зубоскалить? Прикидывайся дурачком сколько душе угодно. Строй из себя невинного агнца. Я-то тебя знаю. И не протестуй. С этим бараном в шелках поступай, как знаешь, сынок! Но если однажды вздумаешь и со мной выкинуть подобную штуку, берегись, Кола, рука у меня тяжела.
– Но, монсеньор! – принялся я оправдываться, – нападать на вашу светлость! На своего благодетеля! На своего защитника! Возможно ли приписывать Брюньону такое свинство?.. Ну ладно, черт с ним со свинством, но такую глупость! Нет уж, увольте! Это не про нас. Премного благодарен, я слишком привязан к своей шкуре, чтобы не уважать ту, которая знает, как добиться уважения других. Сам я на рожон лезть не стану, не такой я простак! Ибо вы не только сильнее (это само собой разумеется), но и хитрее меня. Я не более, чем лисий щенок по сравнению с Лисом, у которого свой терем-теремок. Сколько же в вашей суме проделок! И сколькие, и молодые, и старые, и неразумные, и острожные пострадали от этого. Не одного уж страдальца обвели вы вокруг пальца.
Он так весь и расцвел. Ничто так не нравится, как ежели тебя нахваливают за талант, которого ты почти совсем лишен.
– Хорошо, господин пустомеля. Оставим мою суму, заглянем лучше в твою. Догадываюсь, что ты неспроста сюда заявился.
– И опять вы отгадали! Все люди для вас словно из стекла, вы их видите насквозь. Да вы прямо как Господь Бог читаете в наших сердцах.
Я вынул из упаковки и представил его очам две работы рук своих, а также одну итальянскую вещицу (Фортуну-возницу), купленную в Мантуе, которую сдуру взял да и выдал тоже за свою. Их хвалили, но сдержанно… А потом показал (медальон с отроковицей), творение собственных рук, которое выдал за итальянскую работу (и чего ради я устроил такую путаницу!) Что тут началось! Восхищению не было конца! Охали, ахали, млели от восторга. Майбуа с вытаращенными глазами говорил, что видит в ней отражение латинского неба, дважды благословенной земли богов, Иисуса и Юпитера. Господин д’Ануа, который от всех этих определений даже перешел на крик, отсчитал мне за нее тридцать шесть дукатов, тогда как за «Фортуну» всего три.
