Вот как мы показали, что кламсийцы умеют быть покорными подданными своего герцога и короля и в то же время всегда поступать так, как заблагорассудится их голове: она у них деревянная. Этот удачный опыт вернул веселость исстрадавшемуся городу. Люди ожили. Встречались, подмигивая, обнимались, смеясь, и думали про себя: «
И память о наших бедах улетучилась.
Нужно было наконец решить, где мне жить. Сколько можно было, я откладывал. Чтобы прыгнуть дальше, нужен разгон. С тех пор как от моего очага осталось лишь пепелище, я проводил ночь то там, то сям, то у одного приятеля, то у другого; людей, которые могли меня приютить на одну или две ночи, пока хватало. Покуда воспоминание о постигших нас бедствиях довлело над всеми, мы были одним стадом, и каждый чувствовал себя у других, как у себя дома. Но это не могло продолжаться вечно. Опасность удалялась. Каждый прятал свое тело в свою ракушку. Кроме тех, у кого больше не было тела, и меня, у которого больше не было ракушки. Устроиться на постоялом дворе я не мог. У меня пятеро детей, из которых два сына и дочь – жители Кламси, и они не позволили бы мне этого. Не то, чтобы сыновья так уж меня обожают! Но для них важно, что скажут люди!.. Они не торопятся заполучить меня к себе. Да я и сам не спешу. Я не привык стесняться в выражениях и все выкладываю начистоту, а это идет вразрез с их ханжеством. Который из них согласится пожертвовать собой и терпеть меня? Бедные малые! Они находятся в столь же сложном положении, что и я. К счастью для них, Мартина, славная моя дочка, по-настоящему меня любит, как мне кажется. Она требует, чтобы я поселился у нее… Да, но она не одна, есть ведь мой зять. Я его понимаю, с чего бы ему желать, чтобы в его доме поселился я? Словом, все они сердито наблюдают друг за другом и за мной. А я избегаю с ними встреч; у меня такое впечатление, что мои старые кости пойдут с молотка.
На какое-то время я поселился у себя в кута́ на склоне холма Бомон. Там, где в июле старый шалун Брюньон переспал с дамой Чумой. Вся штука была в том, что эти глупцы из соображений борьбы с болезнью сожгли мой дом, который вовсе не был заразеным, и оставили нетронутой хибару, где побывала смерть. Мне Безносая больше не была страшна, и я был рад снова оказаться в домишке с утрамбованной землей, по которой были разбросаны бутылки с погребальной трапезы. Правду говоря, я понимал, что перезимовать в этой дыре невозможно. Расшатанная дверь, разбитое окно, крыша, как решето для иготовления творога, пропускающая воду с небес. Но сегодня надо мной не капало, а завтра будет время подумать о завтрашнем дне. Не по душе мне терзаться мыслями, что́ там меня ждет в будущем. И потом, на тот случай, если я не в силах справиться с каким-нибудь затруднением в жизни так, чтобы мне было покойно на душе, у меня есть рецепт: отложи решение до будущей недели. «Ну и чего в том хорошего? Пилюлю-то все одно придется проглотить», – говорили мне. – «Как посмотреть, будет ли мир еще существовать через неделю? Не пожалею ли я, что поторопился проглотить пилюлю, притом что Господни трубы еще не возвестили о конце света?! Дружище, не откладывай ни на час счастье! Счастье нужно пить свежим. А вот неприятности могут и подождать. Ежели жидкость в бутылке выветрится, так это только к лучшему.»
Так вот, я ждал, или, лучше сказать, оттягивал принятие важного и неотвратимого решения. А дабы ничто до тех пор мне не мешало, я спрятался в своем домишке и заперся. Мои мысли меня не тяготили. Я копался в саду, расчищал дорожки, укрывал посадки опавшей листвой, окучивал артишоки и лечил болячки старых деревьев: словом, приводил в порядок госпожу Землю, собиравшуюся уснуть под зимним пуховиком. А после, чтобы вознаградить себя, шел к грушевому дереву и щупал бочок забытой на ветке маленькой груши сорта бере, оранжевой или полосатой… Господи! Как же хорошо ощущать, как по горлу, сверху вниз, течет тающий ароматный сок!.. Я отваживался выйти в город только для того, чтобы пополнить запасы (я имею в виду не только еды и питья, но и новостей). При этом избегал встреч со своим потомством. Дал им понять, что я на время в отлучке. Не ручаюсь, что они в это поверили, но как почтительные сыновья не хотели уличить меня во лжи. Это выглядело так, будто мы играем в прятки. «Волк, ты где?» – кричат мальчишки. «А волка нет», – можно было отвечать и дальше. Но играли-то мы в прятки без Мартины. Однако стоит женщине войти в игру, как она начинает плутовать. Мартина не верила, что меня нет в Кламси, она меня знала и вскоре разгадала мою хитрость. Она не привыкла шутить со взаимными обязанностями родных: отца, детей, братьев, сестер и т. д.
