Как-то вечером я выглянул наружу и увидел свою дочь, поднимающуюся по косогору в направлении моего дома. Я запер калитку, а сам затаился у ограды. Она пришла, стала стучать, звать, толкать калитку. Я превратился в дохлого барана. Почти перестал дышать (меня как раз разбирал кашель).
– Открой! Я знаю, что ты там, – без устали кричала она и била то кулаком, то сабо по калитке.
«Какая бойкая бабенка! Если высадит калитку, мне не несдобровать», – подумал я. И уж было собрался открыть, чтобы заключить ее в свои объятия. Но так не играют. Когда я играю, я всегда стремлюсь побеждать. Я продолжал упрямиться. Мартина покричала-покричала, да и перестала. До меня донеслись ее несмелые удаляющиеся шаги. Я покинул укрытие и стал хохотать… хохот вперемежку с кашлем душил меня… Вдоволь насмеявшись, я вытер глаза и тут услышал голос, донесшийся откуда-то сверху, с ограды.
– И не стыдно тебе?
Я чуть не упал. Подскочив на месте, я повернулся и увидел Мартину, цепляющуюся за ограду и глядящую на меня.
– Попался, старый шутник, – с суровым выражением глаз произнесла она.
– Попался, – только и мог я выговорить от удивления.
После чего мы оба покатились со смеху. Пристыженный я пошел отворять. Она вошла и, как какой-нибудь Цезарь, картинно встала передо мной.
– Проси прощения, – велела она.
–
Она ухватила меня за бороду и потянула к себе.
– Стыд и срам! Стыд и срам седовласым старикам, а ума-то под картузом меньше, чем у карапузов!
Раз, другой, третий дернула она меня за бороду, как за язык колокола, вправо, влево, вверх, вниз, потом похлопала по щеке и поцеловала.
– Почему ты не приходил, гадкий? – сказала она. – Гадкий, ты же знал, что я тебя жду!
– Доченька моя, я все тебе объясню…
– Объяснишь у меня. Ну, живо, идем!
– Позволь! Я не готов! Дай мне собрать пожитки!
– Твои пожитки! Боже ты мой! Я сама их соберу.
Она накинула мне на плечи мой старый плащ, нахлобучила мне на голову потертую войлочную шляпу, застегнула меня, отряхнула и сказала:
– Готово! В путь!
– Одну минутку, – сказал я и присел на ступеньку.
– Как? – возмутилась она. – Ты сопротивляешься? Не хочешь идти ко мне?
– Вовсе я не сопротивляюсь, придется к тебе идти, раз уж нельзя иначе.
– Очень любезно! Так вот, значит, какая твоя любовь!
– Я тебя очень люблю, дорогая дочка. Но мне было бы приятнее видеть тебя у себя, чем жить у чужого человека.
– Так я чужой человек?! – возмутилась она.
– Ты его половина.
– Вот уж нет! – воскликнула она. – Не половина и не четверть. Я целая, с головы до пят. Я его жена: возможно. Но и он – мой муж. И я хочу того же, что и он, если он хочет того же, что и я. Можешь быть спокойным, он будет счастлив, что ты живешь у меня. Хотела бы я посмотреть на то, как он был бы недоволен! Ха-ха!
– Верю, – отвечал я. – Так и господин де Невер, когда вводит в наш город свой гарнизон. Я многих его солдат брал на постой. Но сам-то я не привык жить на постое.
– Привыкнешь. И никаких возражений! Марш!
– Пусть будет так. Но при одном условии.
– Как, уже условия? Быстро же ты обвыкся.
– Вы разместите меня согласно моим пожеланиям.
– Я вижу, ты собираешься тиранить меня. Пусть так.
– Слово?
– Слово.
– И еще…
– Хватит! Ишь разошелся! Пойдешь ты, наконец? – она схватила меня за локоть железной хваткой, да пребольно так, мне пришлось подчиниться.
Когда мы добрались до ее дома, она показала мне комнату, предназначенную для меня: в глубине лавки, теплую, под ее крылышком.
Добрая дочка обращалась со мной, как с сосунком. Постель была готова: пуховая перина, свежие простыни. А на столе в стакане – букетик вереска. На душе стало весело и тепло, и, готовясь поблагодарить ее, я подумал: «Славная моя Мартина, держись! Ох и разозлю я тебя!»
И заявил как отрезал:
– Это мне не подходит.
Видно было, что она разобиделась, но смолчала и показала мне другие комнаты нижнего этажа. Я не пожелал занять ни одной из них и остановил свой выбор на крошечном чулане в мансарде под крышей. Она стала кричать, на что я ей твердо заявил:
– Тебе решать, красавица. Либо я поселюсь здесь, либо вернусь в свой кута.
Ей пришлось уступить мне. Но с тех пор, что ни день, в любой час дня она принималась за свое:
– Ты не можешь там оставаться, тебе будет удобнее внизу. Скажи, что не так. Ну же, толоконный лоб, почему ты отказываешься?
– Потому что не хочу, – лукаво отвечал я.
– Ты меня вынудишь проклясть тебя, – кричала она, негодуя. – Но я знаю, почему… Гордец! Гордец, который не желает ничем быть обязанным своим детям! Обязанным мне! Ужо́ тебе! Я тебе задам трепку!
– Так ты меня заставишь принять от тебя хотя бы затрещины.
– Иди уже, нет у тебя сердца.
– Девочка моя!
– Давай, строй из себя белого и пушистого. Брысь, видеть тебя не могу.
– Моя большая, славная душенька-подруженька!
– Теперь еще и обхаживать меня вздумал, подхалим? Льстец, трепло, враль! Ну когда ты перестанешь смеяться мне прямо в лицо своим большим уродливым ртом?
– А ну-ка, посмотри на меня. Да ведь и ты смеешься.
– Нет.
– Смеешься.
– Нет! Нет! Нет!!
