Город остался позади. Наш путь лежал прямо к лугу. Целый эскадрон сорванных с платанов листьев скакал по дороге в лучах солнца. Река неспешно уносила прочь золотые кружочки. У заставы три сержанта и капитан замка сделали вид, что не хотят нас пропускать. Но, не считая капитана, только что назначенного на это место и новичка в нашем городе, принимавшего все за чистую монету (бедняга примчался со всех ног, запыхавшись и яростно вращая глазами), все мы, как воры на ярмарке, были в сговоре. Тем не менее для порядку повздорили, почертыхались и даже вступили в драку – это было прописано в роли, и, надо сказать, играли мы на совесть, хотя сохранить серьезную мину было не так просто. Однако затягивать комедию не стоило, потому как Калабр со товарищи слишком вошли в роль; святой Николай на своем древке становился что-то уж очень грозен, а свечи, зажатые в кулаках, заколыхались, готовые обрушиться на сержантские спины. Тут вперед выступил городской голова, снял шляпу и гаркнул:
– Шапки долой!
В тот же миг упала завеса, скрывавшая статую под балдахином, и городские приставы провозгласили:
– Дорогу герцогу!
Шум мгновенно умолк. Святой Николай, святой Элигий, святой Венсан, святой Иосиф со святой Анной, святой Гонорий и святой Фиакр, выстроившись по сторонам статуи, отдали ей честь, сержанты и толстый растерянный капитан, обнажив головы, расступились, и взорам присутствующих предстал изваянный герцог, гарцующий на плечах носильщиков, увенчанный лаврами, в токе набекрень и со шпагой у пояса. Так во всяком случае возвещала
Истукан проследовал мимо преклоненных пред ним знамен. Так как луг был его, то он на него и вступил. Мы же, дабы оказать ему честь, все до одного сопровождали его с развевающимися по ветру знаменами и хоругвями, с барабанным боем, звуками труб и рожков и со святыми дарами. Кто бы усмотрел в этом нечто неподобающее? Разве только человек не верноподданный или просто бука. Волей-неволей и капитану пришлось одобрительно отнестись к этому. Ему предоставлялся выбор – одно из двух: или остановить герцога на краю поля, или примкнуть к шествию. Он зашагал в ногу с нами.
Все шло как нельзя лучше, и вдруг у самой пристани чуть не произошло непоправимое. В какой-то момент святой Элигий задел святого Николая, а святой Иосиф сцепился с тещей. Всякий норовил пролезть первым, не считаясь с возрастом, забыв о галантности, с коей следует относиться к дамам. А так как в этот день собравшиеся в принципе были готовы дать отпор и настроены весьма воинственно, то у всех чесались кулаки. К счастью, я, которому покровительствуют в одно и то же время Николай (по имени), и Иосиф с Анной (по ремеслу), не говоря уже о моем молочном братце, святом Венсане, вскормленном виноградным соком, я, который стоит за всех святых вместе взятых, лишь бы они все стояли за меня, приметил тележку, проезжавшую мимо с виноградника, и ковылявшего рядом Гамби, своего приятеля, и крикнул:
– Друзья! Среди нас нет первых. Обнимемся! Всех нас помирит наш властелин, единственный (после герцога, само собой). Он с нами. Поприветствуем его! Да здравствует Бахус!
И, схватив Гамби за мягкое место, я водрузил его на повозку, а он соскользнул прямо в чан с давленым виноградом. Затем я схватился за вожжи, и мы первыми въехали на Графский луг; Бахус, омываемый соком, увенчанный виноградными листьями, дрыгал ногами и хохотал. Взявшись под ручку, все святые угодники и угодницы в припляску следовали за кормой торжествующего Бахуса. И до чего ж славно было на травке! Танцевали, ели, играли, прохлаждались целый день вокруг статуи нашего доброго герцога… А к утру луг был похож на загон для свиней. Ни травинки. Следы от наших подошв на мягкой земле свидетельствовали о том рвении, с каким город чествовал герцога. Я думаю, он остался доволен. А о нас, черт возьми, и говорить нечего!.. Нелишне, впрочем, добавить, что на следующий день прокурор, вернувшись, счел уместным повозмущаться, выразить протест, погрозить. Однако так ничего и не предпринял, поостерегся.
Правда, он начал следствие, но сделал все возможное, чтобы не заканчивать его: куда спокойнее оставить двери открытыми. Никому не было охоты доискиваться до чего бы то ни было.
