Некоторое время все оставались на первоначально занятых местах и бурлили, словно чан, в котором бродит сусло. Весело, без умолку гомонили, смеялись, настраивали скрипки под собачий лай. Ждали… Чего? Терпение! Сюрприз… А вот и оно! Оно еще не видно, а уж волна голосов побежала, опережая его, возвещая о нем; все шеи разом повернулись, как флюгера на ветру, в одну сторону. На площадь из Рыночной улицы на плечах восьми дюжих молодцов выплыло и двинулось далее, покачиваясь над толпой, деревянное сооружение, представляющее собой пирамиду, составленную из трех разновеликих столов, один на другом, накрытых светлыми шелковыми тканями, с увитыми лентами, обернутыми позументом ножками; на верхнем столе под балдахином с эгретками92 и развевающимся каскадом пестрых лент, реяла покрытая занавесом статуя. Никто и не удивился: все были посвящены в тайну. Всяк учтиво поприветствовал сооружение, обнажив голову; мы же, заядлые шутники, посмеивались.
Как только это сооружение было доставлено на самую середину площади и установлено между городским головой и священником, цеха тронулись с места и, под музыку описав вокруг неподвижной оси полный круг, отправились далее по переулку, ведущему мимо церковного портала вниз к Бёвронской заставе.
Первым, как полагается, шагал святой Николай. Калабрийский король, облаченный в церковную мантию, с вышитым на спине золотым солнцем, похожий на жука-скарабея, держал в своих черных и заскорузлых руках древко речного святителя в виде загнутой с обоих концов лодочки, на которой Николай благословляет посохом трех детей, сидящих в кадке. Его сопровождали четыре старых речника с четырьмя пожелтевшими свечами в руках, толстыми, как ляжки, и твердыми, как дубинки, которые они всегда были готовы при необходимости пустить в ход. Калабр, хмурясь и воздевая к святителю свой единственный глаз, шагал, важно, широко расставляя ноги и выпячивая весь свой живот.
Далее следовали дружки оловянной кружки, сыновья святого Элигия, – ножовщики, слесаря, тележники и кузнецы, возглавляемые Ганьо с изувеченной рукой, высоко державшей своей двупалой клешней крест с изваянными на древке в виде фасции молотом и наковальней. Гобои исполняли песенку про «славного короля Дагобера, который надел штаны наизнанку»93.
Затем шествовали виноградари, бочары с гимном вину и его святому на устах – святому Венсану, который на самом верху древка держал в одной руке жбан, а в другой виноградную гроздь. Мы, столяры и плотники, с нашими покровителями святым Иосифом и святой Анной, зятем и тещей, теми еще выпивохами, шагали следом за угодником, присматривающим за кабаками, прищелкивая языком и косясь на бочонок. А святые Гонории, тучные и белые от муки, словно римляне свой трофей, несли на багре пшеничный каравай, украшенный венком из колосьев. За белыми булочницами следовали черные, измазанные ваксой сапожники, которые приплясывали вокруг святого Криспина, щелкая по мостовой своими шпандырями. И, наконец, замыкал шествие святой Фиакр, разубранный цветами. Садовники и садовницы несли на носилках груду гвоздик и левкоев, а их шляпы, заступы и грабли были увиты гирляндами роз. На несомой ими хоругви из красного шелка был изображен Фиакр с обнаженными ногами, торчащими из-под высоко подоткнутого платья, и нажимающий большим пальцем ноги на лопату, погруженную в землю; хоругвь тоже щелкала на осеннем ветру.
Вслед за ними качнулось и тронулось с места занавешенное сооружение. Девчушки в белом, семенившие впереди, пискливыми голосами исполняли песнопения. Городской голова и все три эшевена шли по обе его стороны, держась за толстые кисти лент, свисавших с балдахина. По бокам, как бы ограждая их, двигались святой Ив и святой Кузьма. Сзади, выпятив зоб, словно петух какой, выступал придверник; кюре, с двумя аббатами по бокам, из которых один был длинный, как день без хлеба, а другой круглый и плоский, как хлеб без дрожжей, шевеля губами, сложа руки на животе и засыпая на ходу, через каждые десять шагов затягивал низким басом литанию, но не утруждал себя, не удосуживался допеть ее до конца, давая и другим возможность проявить себя на певческом поприще. И наконец, шла очередь простонародья, оно валило единым густым потоком, плотной, упругой массой. Мы служили ему шлюзом.
