Перед моим взором проходят: Цезарь, бледный, хрупкий и маленький, возлежащий на носилках посреди вояк, которые, ворча, следуют за ним; чревоугодник Антоний, удаляющийся в поля со своими поставцами, посудой и блудницами и объедающийся у опушки зеленой рощи, – он пьет, блюет и снова пьет, уминая за обедом по восемь жареных кабанов, и смакует просоленную рыбу; чопорный Помпей, которого Флора кусает в минуты любовного свидания; Полиоркет в широкополой шляпе и золотой мантии, на которой изображены земля и небесные круги; великий Артаксеркс, царящий, как бык, над черно-белым стадом своих четырехсот жен; вырядившийся Вакхом красавец Александр, который возвращается из Индии на колеснице, влекомой под звуки скрипок, свирелей и гобоев восемью конями и разукрашенной свежими ветками и застеленной пурпурным ковром, – он пирует со своими полководцами, чьи шляпы убраны цветами, а его войско следует за ним с заздравными чашами в руках, и женщины скачут по его следам, словно козы… Ну, разве это не чудо? Царицей Клеопатрой, флейтисткой Ламией и Статирой, до того прекрасной, что на нее больно смотреть, я, тут же под носом у Антония, Александра или Артаксеркса, если хочу, овладеваю и наслаждаюсь… Я вхожу в Экбатану, пью с Таис, сплю с Роксаной, уношу на спине, в котомке, связанную Клеопатру; вместе с Антиохом, ревущим и снедаемым страстью к Стратонике, сам пылаю страстью к своей мачехе (вот так-так!); уничтожаю галлов, прихожу, вижу, побеждаю, и (самое приятное) все это не стоит мне ни капли крови.
Я богат. Каждый рассказ – каравелла, привозящая из Индии или Берберии драгоценные металлы, старые вина в мехах, диковинных зверей, пленных рабов… Какие красавцы! Какая грудная клетка! Какие бедра!.. Все это мое. Царства жили, росли и умирали мне на забаву…
Что за карнавал! Мне чудится, я становлюсь по очереди каждой из этих масок. Облекаю себя в их кожу, примериваю к себе их внешность, стать, их страсти и пляшу́. При этом я еще и хореограф, и дирижер, я – старик Плутарх; это я, да-да, я написал (уж такая мне счастливая мысль пришла в голову в тот день!) все эти побасенки… Какое наслаждение чувствовать, как музыка слов и рондо фраз, кружа и смеясь, уносят тебя в пространство, свободное от телесных уз, от болезней, от старости!.. Дух – ведь это же и есть Господь Бог! Хвала Святому Духу!
Иной раз, остановившись посередине рассказа, я сочиняю конец, затем сличаю созданное моим воображением с тем, что было изваяно жизнью или искусством. Когда у истоков стояло искусство, я нередко разгадываю загадку: я ведь старая лиса, знаю всякие хитрости и посмеиваюсь в бороду оттого, что догадался. Но когда ваяла сама жизнь, я нередко попадаю впросак. Жизнь разгадывает наши уловки, а мы в области выдумок ей в подметки не годимся. Вот уж сумасбродная кумушка!.. И только в одном она не допускает разнообразия: когда надо поставить точку. Войны, любовные страсти, веселые шутки – все кончается известным вам прыжком в яму. Тут у нее нет вариантов. В этом она подобна балованному ребенку, который, наигравшись, ломает свою игрушку. Меня охватывает ярость, я кричу ей: «Злюка, да оставь же мне ее!» Отнимаю… Поздно! Игрушка сломана… И так бывает сладко баюкать, как это делает Глоди, сломанную куклу. Смерть, наступающая столь же неотвратимо, как бой часов при каждом полном обороте стрелки, исполнена красоты припева. Звоните, колокола, и большие, и маленькие, гудите, трезвоньте: динь-динь-дон!
«Я – Кир, покоритель Азии, властитель персов, прошу тебя, друг, не завидуй малости земли, прикрывающей мое бедное тело…».
Я перечитываю эту эпитафию, стоя рядом с Александром, который содрогается в своей плоти, готовой его покинуть, ибо ему чудится уже собственный его голос, поднимающийся из-под земли. О Кир, о Александр, мертвые вы мне гораздо ближе!
Я их, и правда, вижу, или мне это снится?.. Я щиплю себя и говорю: «Эй, Кола, ты заснул?» Беру со столика возле кровати две медали (я их откопал у себя на винограднике в прошлом году), на одной – волосатый Коммод в облачении Геркулеса, на другой – его жена Брутия Криспин с жирным подбородком и носом карги, и говорю: «Я не сплю, глаза мои открыты, я держу Рим на ладони…»
