Какое же это удовольствие теряться в размышлениях на нравственные темы, спорить с самим собой, подвергать пересмотру мировые вопросы, разрешенные с помощью силы, перейти Рубикон… а не остаться ли на берегу?.. – перейдем или нет? – сражаться с Брутом или с Цезарем, разделять его мнение, потом мнение противоположное, да еще выражать его так красноречиво и до того запутаться, что под конец забыть, на чьей ты стороне! Это-то занятнее всего: не думаешь ни о чем другом, произносишь речи, приводишь доводы, вот-вот, кажется, докажешь свою точку зрения, и сам же отвечаешь, возражаешь; ближний бой, первая позиция, туше, ну-ка, отрази мой финт!.. А в конце концов ты же и проткнут шпагой… Ты побежден самим собой! Вот те раз!.. Виноват Плутарх. У него такой искусный слог, а сам он такой добродушный и так запросто обращается к тебе: «Мой друг», что всегда кончается тем, что начинаешь разделять его мнение; а у него их пруд пруди, как и самих рассказов. Словом, из всех его героев я всякий раз предпочитаю того, о котором только что прочел. Да и сами они, как и мы, подчинены единой героине, впряжены в ее колесницу… Триумфы Помпея, что вы в сравнении с этим?.. Она правит историей. Имеется в виду Фортуна, чье колесо вращается, крутится и никогда не пребывает «в одном положении, подобно луне», как говорит у Софокла рогоносец Менелай. И это очень обнадеживает – особенно тех, кто застрял на стадии только что народившегося месяца.
Порой я говорю себе: «Послушай, Брюньон, и какого черта ты всем этим интересуешься? Какое тебе дело, скажи ты мне, до римской славы? Или до сумасбродств всех этих знаменитых разбойников? Хватит с тебя и твоих собственных, они по твоей мерке. Видать, заняться тебе нечем, раз ты увлекаешься пороками и бедами людей, скончавшихся тысячу восемьсот лет назад! Потому что ведь, милый мой (это проповедует господин Брюньон, степенный и благовоспитанный кламсийский обыватель), согласись: твой Цезарь, твой Антоний и их шлюха Клео, твои персидские цари, которые закалывают родных сыновей и женятся на родных дочерях, – да на них пробу ставить негде, такие они негодяи. Они умерли, и это лучшее из всего, что они сделали за всю свою жизнь. Оставь их прах в покое. Как это может человек в летах находить удовольствие в подобной чепухе? Посмотри на своего Александра, разве тебя не воротит с души, когда на погребение Гефестиона, своего смазливого любимчика, он тратит сокровища целого народа? Добро бы еще убивать! Человеческое семя – дурное семя. Но сорить деньгами! Сразу понятно, что эти подлецы не сами их зарабатывали. И тебе это кажется занятным? Ты таращишь глаза, торжествуешь, словно эти монеты сам же и раздавал! Если бы ты их роздал, ты был бы сумасшедшим. Да ты дважды сумасшедший, раз радуешься безумствам, совершенным другими, а не тобой.»
На что я отвечаю: «Брюньон, золотые твои слова, ты всегда прав. Но это не помеха тому, чтобы позволить высечь себя ради всей этой чуши, поскольку в этих тенях, бесплотных уже две тысячи лет, больше крови, чем в живых; я их знаю и люблю. Для того чтобы Александр прослезился надо мной, как над Клитом, я бы с радостью согласился быть убитым им. У меня все нутро сжимается, когда я вижу Цезаря, мечущегося в сенате среди направленных на него кинжалов, словно зверь, затравленный псами и ловчими. Я разинув рот смотрю, как в своей золотой ладье, посреди нереид, прильнувших к канатам, и красивых маленьких пажей, нагих, как амуры, проплывает Клеопатра, и своим длинным носом вдыхаю благовонный ветер. Я плачу, как ребенок, когда несчастного Антония, истекающего кровью, умирающего, связанного, поднимает и с огромным трудом втаскивает к себе, свесившись из окна башни, его любимая (лишь бы… он такой тяжелый!.. только бы она его не выпустила!), к которой он простирает руки…
Но что так волнует меня, что привязывает меня к ним, как к родным? А то, что они – и впрямь, моя родня, они – это я, они – это Человек.
Как мне жаль тех обездоленных, которым незнакомо наслаждение чтением! Ведь есть такие, которые свысока относятся к прошлому и гордятся этим, с которых довольно настоящего. Тупые селезни, не желающие видеть дальше собственного носа, и только!.. Да, настоящее – это хорошо, спору нет. Но всё хорошо, черт подери, и я обеими руками, не стесняясь, загребаю все, что мне предлагает накрытый стол. И вы бы тоже не были против, если бы отведали сами. А может, друзья, у вас плохо варящий желудок? Для меня так: то, что заполучил, держи крепко, не выпуская из рук. Но вы-то и не заполучили ничего, и ваша краля тощая, как драная кошка. Вкусно, но мало, в этом вкусу мало. Лучше много и вкусно… Довольствоваться настоящим можно было, друзья мои, во времена Адама, ходившего нагишом за неимением платья и никогда ничего не видавшего, оттого и любившего свое ребро, из которого вышла его подруга.
