– Это верно, ты всегда на виду, а еще больше на слуху. Кроме разве сегодняшнего утра, когда я ждал от тебя обычной взбучки. Отчего ты лишила меня ее? Мне ее недостает. А ну, задай мне взбучку!
– Тебя ничем не проймешь. Оттого и молчу, – не поворачивая головы, промолвила она.
Ее лицо выражало строптивость, она закусила губу, подрубая шитье. Вид у нее был унылый и удрученный; моя победа была мне в тягость.
– Поцелуй меня хотя бы. Ма́ртина я забыл, что верно то верно, а вот Марти́ну нет. Сегодня твои именины, и у меня для тебя подарок. Подойди ко мне.
– Злой шутник! – насупившись, проговорила она.
– Я не шучу. Подойди, подойди же, сама убедишься.
– Мне некогда.
– О жестокосердная дочь, неужто тебе некогда подойти меня поцеловать?
Она нехотя встала и опасливо подошла ко мне:
– Какую еще причуду в духе Вийона99, какую еще выходку ты для меня припас?
Я протянул к ней руки:
– Поцелуй меня.
– А подарок?
– Да вот же он, я и есть подарок.
– Хорош подарок! Ну просто загляденье!
– Хорош ли, плох ли, а только все, что у меня есть, я тебе дарю и сдаюсь на твою милость без всяких условий. Делай со мной, что хочешь.
– Ты согласен перебраться вниз?
– Я вручаю тебе себя связанным по рукам и ногам.
– И согласен меня слушаться? Согласен, чтобы тебя любили, наставляли, бранили, баловали, заботились о тебе, унижали?
– Я отрекся от собственной воли.
– Ох и отомщу же я тебе! Держись, мой милый старичок! Злой мальчишка! Какой ты добрый сегодня! Старый осел! И позлил же ты меня!
Она целовала меня, трясла, как мешок, и прижимала к груди, как младенца.
Она не стала ждать ни минуты. Меня упаковали. И Флоримон со своими подмастерьями в белых хлопковых колпаках спустили меня по узкой лестнице ногами вперед и засунули, словно в духовку, в широкую кровать, стоявшую в светлой комнате, где за меня взялись Мартина с Глоди. Уж они меня пекли-пекли, и опекали, и допекали, и распекали в полное свое удовольствие.
– Попался? От нас не уйдешь, бродяга!.. – на все лады повторяли они.
А мне только того и надо было, и я был с ними такой миляга!
С тех пор я попал в плен и расстался со своей гордостью, просто выбросил ее на помойку. Старый болван на руки Мартине сдан… Но в доме, пусть и незаметно, все отныне подчинено мне.
Теперь Мартина нередко присаживается у моего изголовья. Мы беседуем. Вспоминаем, как однажды, тому уж много лет, вот так же сидели мы друг возле дружки. Но только тогда за лапку, то бишь за ножку, была привязана она, потому что повредила ее, выпрыгнув ночью, как влюбленная кошка, из окошка, чтобы убежать к своему любезному дружку. Несмотря на ее вывих, я ее тогда выпорол. Теперь ей смешно, она даже считает, что ей тогда мало от меня досталось. Но сколько я ни поколачивал ее в то время, сколько ни стерег, – а ведь меня не так просто обхитрить, – ей, пройдохе этакой, нередко удавалось меня провести, и она проскальзывала у меня между пальцев. В конечном счете она была не так глупа, как мне казалось. Голову она не потеряла в отличие от остального; а потерял ее любезный друг, потому как теперь он ее супруг.
Мы с ней смеемся над ее проказами; она с тяжким вздохом заявляет, что нынче ей не до смеха, лавровые листья срезаны, и в лес мы больше не пойдем100. Заходит разговор о ее муже. Поскольку она неглупа, то считает его честным малым и в целом сносным, хоть и занудным. Но супружество создано не для забавы.
– Всякому это известно, – говорит она, – и тебе лучше других. Так уж оно есть. Приходится с этим мириться. Искать любви в муже – все равно что черпать решетом воду в луже. Я не дура, не ищу на свою голову бед, горюя о том, чего нет. Довольствуюсь тем, что у меня есть, а то, что есть, хорошо и так. Ни о чем не жалею… А все же я теперь понимаю, как далеко то, о чем мечталось в юности, чего желалось, от того что получил и чему рад, когда старость или уже наступила, или не за горами. Это или трогательно, или смешно: не скажу, которое из двух. Очарованность, разочарование, пылкие страсти, томительные часы ожиданий, надежды и яркий огонь камина – все это для того, чтобы в конце концов подогревать на них котелок с говядиной в овощах и находить ее вкусной!.. Это, и правда, вкусно, как раз для нас: именно то, что мы заслуживаем… Но если бы мне это сказали тогда!.. А чтобы было вкуснее, у нас есть смех, его у нас не отнимешь, а это приправа из приправ, с ней и солома едома. Большая подмога в жизни, которая меня никогда не подводила, как и тебя, – это умение посмеяться над самим собой, когда сделал глупость и понимаешь это!
Этого-то смеха у нас вдосталь, а смеха над другими еще больше. Иной раз мы с нею молчим, о чем-то думая, что-то перебирая в уме, я – уткнувшись в книгу, она – в шитье; но наши языки украдкой продолжают свое дело, – так два ручейка, текущие под землей, вдруг скок-поскок вырываются на солнечную полянку. Мартина молчит-молчит, а потом вдруг как прыснет со смеху, и пошли плясать языки!
