– Пьер не мог отказаться от места на сыроварне, иначе на что бы мы жили? В семье у нас два взрослых и двое детей. Муж помогает мне, чем может, но только по воскресеньям, – водит детей на прогулку. И я запрещаю тебе дурно о нем говорить! Пьер «бегает как собачонка»? Это выражение больше подходит твоему собственному мужу: он не смеет тебе возразить и прощает все капризы.
Жасент ожидала ответной колкой реплики и удивилась, когда Сидони заплакала и бросилась к ней в объятия.
– Ты права, я ужасно несчастна, – призналась она, всхлипывая. – Стараюсь забыться с помощью побрякушек, вечеринок, поездок, кручусь на работе, как безумная, – и ничего не помогает!
– Господи, моя крошка Сидо, я не хотела доводить тебя до слез, – шептала Жасент, прижимая сестру к себе. – Ну же, объясни, что тебя так мучит!
И снова Сидони предпочла кое-что утаить, остаться в роли молодой жены – любящей, но лишенной супружеских радостей. Она рассказала о поездке к гинекологу, о том, как это унизительно и постыдно – не иметь возможности удовлетворить мужа, и как ей жалко его.
– Я не могу с ним спать, понимаешь? И Журден смирился с этим, хоть и мечтает стать отцом.
– Но ты могла бы довериться мне раньше…
– Ха! У тебя есть чудодейственное средство? Магический напиток? Я предполагала, что ты отправишь меня за советом к Матильде. Жасент, умоляю, сохрани мой секрет! Я чувствую себя какой-то ненормальной, больной, совсем как моя несчастная свекровь. Я даже предложила Журдену церковный развод[20]. Он отказался, потому что любит меня. Любит всей душой!
Ошеломленная, Жасент продолжала утешать сестру. Одновременно она пыталась упорядочить собственные мысли и вспомнить, что читала на эту тему, когда училась на медсестру.
– Сидо, думаю, в твоем случае речь идет о психологическом зажиме, – произнесла она наконец. – Я не эксперт в этой области, но тебе следует спросить себя, что именно мешает тебе стать супругой Журдена по-настоящему. И прежде всего – любишь ли ты его так же, как он тебя? Желаешь ли ты его? Вы имеете полное право ласкать друг друга. Если ты постараешься быть с Журденом нежнее, чем обычно, то в итоге сама сможешь расслабиться и… Или ты что-то от меня скрываешь? Может, ты влюблена в другого?
Младшая сестра отрицательно помотала головой. Постепенно она успокоилась.
– Жасент, прости меня. С моей стороны глупо так себя изводить. Ты права: все устроится, нужно лишь дождаться этого дня, а может, ночи… Завтра у нас в семье праздник, так что мы должны веселиться! И вообще, я передумала: идем на ферму, я хочу поцеловать своего будущего крестника! Лорик будет доволен.
– Конечно! Я только переоденусь, и пойдем. Анатали с Калебом порезвятся, им это в радость.
Сестры направились к дому, две стены которого были оплетены ковром из вьющегося винограда. Невидимые птицы выводили мелодичные трели, солнце золотило когорту легких сливочно-белых облаков.
– Я тебя не выдам, – шепнула Жасент. – Никому не нужно об этом знать, это слишком личное.
Сидони кивнула и улыбнулась. Странное нетерпение овладело ею при одной только мысли о том, что сейчас они пойдут вдоль озера по дороге – широкой и прямой, по которой они с Лориком, держась за руки, бегали детьми и которая теперь снова вела ее к брату.
Сидони, неуверенно ступая, поднялась на крыльцо. Из дома доносился смех маленького Шарля, которому Дора рассказывала детскую считалочку. Младенческого плача слышно не было.
– Когда ни придешь, Тимоте спит, – сказала Жасент. – Давайте войдем! Калеб, прошу, веди себя хорошо. Не носись сломя голову по дому, ты можешь случайно толкнуть Шарля!
– А я уже держала Тимоте на руках! – похвасталась Анатали. – И он мне улыбнулся, представляете?
– Такой маленький и уже умеет улыбаться? – усомнилась Сидони.
– Это чистая правда, – поддержала девочку Жасент. – Я сама видела.
Дора встретила их широкой улыбкой. За время беременности она еще больше поправилась: у нее был большой живот, а груди – просто огромные, столько в них было молока. В розовой блузке, черной юбке и фартуке, с собранными на затылке волосами, она вызвала у Сидони снисходительно-сочувствующую гримасу.
– Святые небеса! Как приятно, что вы решили меня навестить! Малыш спит наверху, я только что покормила его грудью. Так что какое-то время мы можем посидеть спокойно. Хотите чаю, дорогие гостьи?
Анатали бросилась в раскрытые объятия тетушки Доры, и та звонко чмокнула ее в щеку.
– А ты наверняка хотела бы сладкого пирога? Но у меня, моя крошка, только печенье. Ты, должно быть, уже и забыла, как испугалась в прошлое воскресенье? А какой красивый букет ты для меня собрала!
– Я поем печенья, – отвечала девочка.
Жасент подошла, чтобы помочь невестке. Она расставила чашки на столе, поставила чайник на спиртовку, которой многие хозяйки пользовались в самую жаркую погоду.
– А где мамин ткацкий станок? – встревожилась Сидони.
